Аутизм эмпатия

Эта идея привлекает многих людей с расстройствами аутичного спектра и членов их семей. Она также соответствует новому представлению о природе аутизма, которое называется теорией «интенсивного мира». Как утверждают Генри и Камила Маркрам из Швейцарского федерального института технологий в Лозанне, фундаментальная проблема при расстройствах аутичного спектра не в социальном дефиците, а скорее в гиперчувствительности, которая включает реакцию всеохватывающего страха.

«Некоторые говорят, что аутичные люди недостаточно чувствуют, – говорит Камила Маркрам. – Мы утверждаем прямо противоположное: они чувствуют слишком сильно». Почти все люди с расстройствами аутичного спектра сообщают о том или ином виде гиперчувствительности и интенсивном страхе. Маркрамы считают, что социальные проблемы людей с такими расстройствами связаны с тем, что они не могут справиться с миром, где кто-то включил регулятор громкости для всех ощущений и чувств на максимальную мощность. Если голоса ваших родителей, сидящих рядом с вашей кроваткой, будут звучать как концерт тяжелых металлистов, то вы, возможно, тоже предпочтете забиться в самый дальний угол и раскачиваться из стороны в сторону.

Конечно, такое избегание и самоуспокаивающее поведение – повторяющиеся движения, бессмысленное повторение чужих слов или действий, неспособность поддерживать контакт глаз – препятствуют нормальному социальному развитию. Без того опыта, который другие дети приобретают во время обычного социального взаимодействия, аутичные дети так и не учатся воспринимать неявные социальные сигналы.

У Фила Шварца, программиста из Массачусетса, и вице-президента Ассоциации Аспергера в Новой Англии, есть ребенок с таким расстройством. «Я думаю, что это стереотип или заблуждение, что ребятам с аутичного спектра не хватает эмпатии», – говорит он. Шварц отмечает, что аутизм – это не однотипное состояние, «если вы знаете одного аспи, то вы знаете только одного аспи». Однако он добавляет: «Я думаю, что большинство людей с расстройствами аутичного спектра чувствуют эмоциональную эмпатию и очень сильно заботятся о благополучии окружающих».

Тогда почему же многие люди считают отсутствие эмпатии определяющей характеристикой аутизма? Проблема начинается с того, что сама эмпатия является комплексным явлением, которое состоит из двух основных частей, первая из которых – простая способность посмотреть на мир с перспективы другого человека. Вторая более эмоциональна – способность представить, что чувствует другой человек, и в результате, беспокоиться о том, страдает ли он.

Тот факт, что у аутичных детей обычно позднее развивается первая составляющая эмпатии – «теория разума», был доказан в классическом эксперименте. Детей просили наблюдать за двумя куклами – Салли и Энн. Салли берет стеклянный шарик и кладет его в корзину, затем уходит со сцены. Когда ее нет, Энн берет шарик и кладет его в коробку. После этого детей спрашивают: «Когда Салли вернется, где она будет искать шарик в первую очередь?»

В норме в четыре года дети знают, что Салли не видела, как Энн переложила шарик, поэтому дают правильный ответ. Дети с умственной отсталостью, чей вербальный IQ соответствует трем годам, в возрасте 10-11 лет тоже дают правильный ответ. Однако 80% аутичных детей в возрасте 10-11 лет считают, что Салли будет искать в коробке, потому что они знают, что шарик находится именно там, и не понимают, что у других людей нет аналогичного знания.

Шварц отмечает, что не аутичные люди, тоже, «довольно плохо понимают разум тех, кто отличается от них – однако не аутичному большинству это спускают с рук, потому что предполагается, что разум всех людей работает так же, как и их собственный, и поэтому они, скорее всего, правы». Например, когда ребенок с синдромом Аспергера бесконечно говорит о своих специальных интересах, он не пытается намеренно доминировать в разговоре, а просто не понимает, что другие люди не разделяют его интересы.

«Если у меня и есть с этим проблема, так это потому, что у меня слишком много эмпатии», – написал один из ответивших.

«Если кто-то расстраивается, то и я расстраиваюсь. В школе бывало, что кто-то плохо себя вел, и если учитель его ругал, то я чувствовал, как будто это меня ругают», – сказал другой. – Я ничего не понимаю, когда речь идет о скрытых намеках, но я «очень» эмпатичный. Иногда я вхожу в комнату и чувствую то, что чувствует каждый человек в ней, и мне кажется, что это обычное дело при синдроме Аспергера/аутизме. Проблема в том, что все происходит быстрее, чем я могу воспринять».

«Эти дети на самом деле не являются бесчувственными, они хотят общаться, просто для них это сложно, – говорит Маркрам. – И это очень грустно, потому что они на это способны, но мир для них слишком интенсивен, поэтому они отстраняются».

Представленный выше материал — перевод текста «A Radical New Autism Theory».

www.aspergers.ru

Эмпатия аутизм

При аутизме эмпатии может быть слишком много

Новое исследование предполагает, что вопреки существующим представлениям, у людей с расстройствами аутичного спектра, такими как синдромом Аспергера, нет проблем с эмпатией. Скорее их проблема в том, что они слишком сильно переживают чужие эмоции и не могут с этим справиться.

Людей с синдромом Аспергера, формой аутизма, часто представляют равнодушными одиночками или робоподобными занудами. Но что если то, что весь остальной мир воспринимает как холодность, является защитной реакцией на эмоции – на избыток эмпатии, а не на ее недостаток?

Эта идея привлекает многих людей с расстройствами аутичного спектра и членов их семей. Она также соответствует новому представлению о природе аутизма, которое называется теорией «интенсивного мира». Как утверждают Генри и Камила Маркрам из Швейцарского федерального института технологий в Лозанне, фундаментальная проблема при расстройствах аутичного спектра не в социальном дефиците, а скорее в гиперчувствительности, которая включает реакцию всеохватывающего страха.

«Некоторые говорят, что аутичные люди недостаточно чувствуют, – говорит Камила Маркрам. – Мы утверждаем прямо противоположное: они чувствуют слишком сильно». Почти все люди с расстройствами аутичного спектра сообщают о том или ином виде гиперчувствительности и интенсивном страхе. Маркрамы считают, что социальные проблемы людей с такими расстройствами связаны с тем, что они не могут справиться с миром, где кто-то включил регулятор громкости для всех ощущений и чувств на максимальную мощность. Если голоса ваших родителей, сидящих рядом с вашей кроваткой, будут звучать как концерт тяжелых металлистов, то вы, возможно, тоже предпочтете забиться в самый дальний угол и раскачиваться из стороны в сторону.

У Фила Шварца, программиста из Массачусетса, и вице-президента Ассоциации Аспергера в Новой Англии, есть ребенок с таким расстройством. «Я думаю, что это стереотип или заблуждение, что ребятам с аутичного спектра не хватает эмпатии», – говорит он. Шварц отмечает, что аутизм – это не однотипное состояние, «если вы знаете одного аспи, то вы знаете только одного аспи». Однако он добавляет: «Я думаю, что большинство людей с расстройствами аутичного спектра чувствуют эмоциональную эмпатию и очень сильно заботятся о благополучии окружающих».

Тот факт, что у аутичных детей обычно позднее развивается первая составляющая эмпатии – «теория разума», был доказан в классическом эксперименте. Детей просили наблюдать за двумя куклами – Салли и Энн. Салли берет стеклянный шарик и кладет его в корзину, затем уходит со сцены. Когда ее нет, Энн берет шарик и кладет его в коробку. После этого детей спрашивают: «Когда Салли вернется, где она будет искать шарик в первую очередь?»

Аутичные дети гораздо позже осознают, что опыт и перспектива других людей могут отличаться от их собственного – и момент такого осознания может быть самым разным. Конечно, если вы не понимаете, что другие люди видят или чувствуют по-другому, то может показаться, что вас не заботят окружающие.

Однако это не значит, что когда люди с аутизмом осознают опыт других людей, то они не заботятся о нем или не сопереживают ему. Шварц говорит, что все аутичные взрослые старше 18 лет, которых он знает, понимают чувства других гораздо лучше, чем можно предположить по тесту Салли/Энн.

Шварц отмечает, что не аутичные люди, тоже, «довольно плохо понимают разум тех, кто отличается от них – однако не аутичному большинству это спускают с рук, потому что предполагается, что разум всех людей работает так же, как и их собственный, и поэтому они, скорее всего, правы». Например, когда ребенок с синдромом Аспергера бесконечно говорит о своих специальных интересах, он не пытается намеренно доминировать в разговоре, а просто не понимает, что другие люди не разделяют его интересы.

Что касается заботливого аспекта эмпатии, то его иллюстрирует оживленная дискуссия, поддерживающая теорию Маркрама, которая появилась на веб-сайте людей с аутизмом – WrongPlanet.net. Мать написала, может ли у ее дочери быть Аспергер, если она очень эмпатична, но социально незрела.

«Если у меня и есть с этим проблема, так это потому, что у меня слишком много эмпатии», – написал один из ответивших.

«Если кто-то расстраивается, то и я расстраиваюсь. В школе бывало, что кто-то плохо себя вел, и если учитель его ругал, то я чувствовал, как будто это меня ругают», – сказал другой. – Я ничего не понимаю, когда речь идет о скрытых намеках, но я «очень» эмпатичный. Иногда я вхожу в комнату и чувствую то, что чувствует каждый человек в ней, и мне кажется, что это обычное дело при синдроме Аспергера/аутизме. Проблема в том, что все происходит быстрее, чем я могу воспринять».

Исследования показывают, что когда люди переживают чрезмерные эмпатичные чувства, они стараются отстраниться. Когда чужая боль слишком сильно воздействует на вас, то может быть сложно не отпрянуть. Для людей с расстройствами аутичного спектра такие эмпатичные чувства могут быть слишком интенсивными, и в результате они отстраняются настолько, что кажутся холодными и безразличными.

«Эти дети на самом деле не являются бесчувственными, они хотят общаться, просто для них это сложно, – говорит Маркрам. – И это очень грустно, потому что они на это способны, но мир для них слишком интенсивен, поэтому они отстраняются».

Представленный выше материал — перевод текста «A Radical New Autism Theory».

Модель психического и эмпатия

Модель психического и эмпатия

Модель психического — способность представлять себе, что чувствуют люди, вставать на точку зрения другого человека — это Дальнейшее развитие способности мыслить, исходя из внутренних стандартов. Если вы хотите знать, что чувствует человек, например, когда его отвергает любимая девушка, следует спросить себя: «Что бы я почувствовал, если бы меня кто-то отверг? Я, наверное, был бы подавлен и выбит из колеи». Затем вы оцениваете поведение другого: «А Джонни делает вид, что ему все нипочем: он подкатывает к каждой новой девочке в школе и пытается начать с ней встречаться. Он совсем не выглядит подавленным. Может быть, он просто хорохорится, чтобы скрыть свои истинные чувства? Или та девочка на самом деле не очень ему нравилась? Может быть, он просто приглашал ее, чтобы быть не хуже других?»

Эмпатия — это способность ощущать, что чувствует другой человек, представлять себе, что почувствовали бы вы на его месте, а затем объективно оценивать свои выводы, рассматривая другие возможные варианты. Чуткие взрослые умеют понимать, что чувствует другой человек; их вопросы, интонации и движения сообщают вам, что эти люди ощущают, каково быть на вашем месте, и они не усугубляют ваши эмоции. У каждого из нас есть знакомые, которые до такой степени расстраиваются, когда мы расстраиваемся, что нам приходится успокаивать их, а не наоборот. Это не эмпатия. У нас есть и опыт общения с людьми, которые выслушивают нас механически; он могут задать пару-тройку верных вопросов, но у нас не возникает ощущения, что они действительно понимают или считают важным то, что мы говорим. Они пытаются продемонстрировать эмпатию, но на эмоциональном уровне у них ее нет. Мы также знаем людей, которые хорошо понимают ближних, но используют эту способность эгоистическим, нарциссическим образом; поэтому эмпатию не следует путать с простой способностью понимать, что руководит человеком.

Овладение эмпатией легко дается не всем детям, не говоря уж о детях с расстройствами аутистического спектра, которым может недоставать опыта, необходимого для того, чтобы могла развиться способность к эмпатии. Но, как уже не раз говорилось, мы обнаружили, что многие дети и взрослые с расстройствами аутистического спектра и другими особенностями развития могут научиться сопереживать и понимать других людей при помощи правильно подобранных обучающих ситуаций. На каждой стадии развития можно создавать для детей такие условия, которые помогут им лучше освоить более ранние стадии, если те не были как следует освоены вовремя. Учиться никогда не поздно.

Эмпатия зарождается благодаря нежным и теплым отношениям младенца с тем взрослым, который заботится о нем в первую очередь. Без этих ощущений в начале жизни трудно научиться переживать за другого человека; надо почувствовать эмпатию по отношению к себе, чтобы впоследствии переносить ее на других. Принципиальное значение имеет и то, что происходит позднее. К восьми или девяти месяцам младенец уже способен прочитывать разные эмоциональные сигналы, вроде маминых улыбок и хмурых взглядов, и реагировать на них. Малыш начинает понимать, что другой человек существует отдельно от него, и перестает идентифицировать себя с ним. Кроме того, младенец начинает легко воспринимать и реагировать на эмоции другого человека. Это фундаментальные предпосылки для развития эмпатии.

К восемнадцати месяцам дети обычно начинают играть с другими детьми, по очереди забираться на горку и вместе хихикать над тем, что их забавляет. Они не только сбивают друг друга с ног, как это происходит у четырнадцатимесячных, или плачут, когда один из них расстраивается; теперь они действительно делятся друг с другом тем, что их забавляет. В этом проявляется способность не только реагировать на эмоции, но и участвовать в совместных затеях, в ходе которых двое (или больше) детей могут подражать друг другу, отождествлять себя друг с другом и делиться общими радостями и горестями.

Затем мы наблюдаем, как появляются первые предпосылки альтруизма: ребенок, например, подходит к маме и гладит ее по Руке, если она кажется грустной. Это не совсем эмпатия, потому что эмпатия требует не только эмоционального, но и интеллектуального понимания того, что чувствует другой человек. Но это, несомненно, шаг в этом направлении, потому что ребенок — вне зависимости от того, копирует ли он поведение, которое видел, или действительно ощущает мамины эмоции, — пытается помочь другому человеку почувствовать себя лучше.

Следующий значительный этап наступает, когда ребенок начинает играть в ролевые игры и использовать слова, — при обычном развитии это происходит между полутора и двумя с половиной или тремя годами. Теперь дети вовлекаются в ролевые игры с родителями или другими детьми. Они уже умеют символически использовать слова и идеи, делятся эмоциями в ходе ролевых игр и начинают не только чувствовать, но и мыслить эмпатически. Очередной шаг к эмпатии делается тогда, когда ребенок начинает оперировать причинно-следственными отношениями и может логически объяснить, что чувствует другой человек. Когда ребенок спрашивает: «Мама, почему ты выходишь из себя?» — он отделяет свой внутренний мир от вашего, но при этом беспокоится о вашем.

Если начальные этапы развития эмпатии проходят успешно, дети переходят к более сложному уровню, на котором они выявляют разные причины чувств и начинают воспринимать их оттенки. Их способности к эмпатии расширяются, когда они включаются в то, что мы именуем жизнью детской площадки, — становятся частью социальной группы в школе и оценивают, какое место они занимают в социальной иерархии наряду с другими детьми. Кто самый задиристый? С кем все хотят дружить? Кто лучше всех играет в футбол? Кто сильнее всех в математике? Иногда дети очень тяжело переживают, что в некоторых областях они не столь успешны, как другие. Я обычно говорю родителям, что детям гораздо лучше познакомиться с разочарованием и тоской сейчас из-за того, что они не во всем первые, чем впервые столкнуться с этими чувствами в девятнадцать лет, когда их бросит парень, девушка или лучший друг. В конце подросткового периода труднее справляться с первыми разочарованиями.

Принадлежность к социальной группе позволяет детям развивать способность к эмпатии. Мы можем помочь им расширить диапазон эмпатии и научиться соотносить себя не только с тем, что они чувствуют в данную минуту. Способны ли они на эмпатию, например, к детям с другим цветом кожи или иными религиозными традициями? Объединение здоровых детей и детей с расстройствами аутистического спектра в одном классе помогает им постигать различия в способностях друг друга.

Некоторые дети с РАС могут последовательно освоить все уровни эмпатии, но им надо продвигаться шаг за шагом. По мере развития самосознания они могут оценить свою социальную группу в школе и столкнуться с очень болезненным осознанием своей инаковости. «Мама, почему я не могу так же легко говорить, как Джонни или Сьюзи?» — или: «Почему надо мной смеются?» — или: «Почему мне проще выучивать правила, чем всем остальным?» Столкновение с этими различиями — первый шаг к самоидентификации, и он может вызывать как разочарование и уныние, так и удовлетворение. Но без разочарований и огорчений ребенок не может познать радость и обрести самоидентификацию, потому что чувство собственного «я» формируется теми эмоциями, которые определяют границы и тем самым говорят нам, кто мы есть.

Чтобы по-настоящему сопереживать радости, горю или унижению другого человека, мы сами однажды должны испытать каждое из этих чувств, хотя бы до некоторой степени. Неудивительно, что многие взрослые, у которых в детстве были расстройства аутистического спектра или иные особенности развития, достигают высокого уровня эмпатии или выбирают профессии, позволяющие помогать людям: ведь им приходилось сталкиваться с большими препятствиями и разочарованиями, чем их сверстникам. Ребенку трудно справиться с этими препятствиями, но при поддержке и сочувствии членов семьи этот опыт может стать очень полезным в его будущей жизни.

Наконец, есть еще один уровень — способность к рефлексивной эмпатии. За этим стоит высокоорганизованное чувство своего «я», хорошее знание себя, опыт счастья, радости, печали и разочарования, который помогает в самоопределении, и умение понимать широкий спектр чувств других людей и сравнивать их со своими собственными чувствами. Эмпатия включает в себя все эмоции, и родители должны способствовать освоению отрицательных эмоций, когда они возникают в процессе игры, чтобы ребенок учился глубже их понимать.

Оценивая прогресс ребенка в освоении высших уровней мышления, помните, что жизнь не черно-белая, и никогда не задавайте вопрос: «Действительно ли мой ребенок как следует освоил этот уровень?» Лучше спрашивать себя: «Насколько мой ребенок освоил этот уровень?» Малыш, который еще неуверенно ходит и может немножко пройти, затем споткнуться, упасть и встать, будет ходить время от времени, но не всегда. Некоторым детям требуется большая поддержка, чтобы освоить тот или иной навык; они могут справиться с этим, если мы их поощряем и ставим перед ними такую задачу, но они не будут сами проявлять инициативу. Вместо того чтобы задаваться бескомпромиссными вопросами, постарайтесь понять, как ваш ребенок использует логическое и абстрактное мышление или эмпатию и насколько глубоко: с вашей помощью или без, постоянно или время от времени.

Вопрос-ответ. Связан ли аутизм с насилием и неспособностью сочувствовать?

Несмотря на социальные трудности, аутисты обладают такой же способностью к сопереживанию, что и другие люди

Некоторые новости за последние 24 часа упоминали аутизм в контексте трагедии в Коннектикуте, в частности, говорили о синдроме Аспергера или «высокофункциональном» аутизме. Говорящие головы из телевизора не раз упоминали «эмпатию», то есть способность к сочувствию, когда обсуждали аутизм, так что я хочу кое-то прояснить.

Существует два вида способности к эмпатии. Во-первых, это когнитивная эмпатия – способность распознать по социальным намекам, небольшим изменениям в тоне голоса и другим видам невербальной коммуникации, какую эмоцию переживает другой человек. Психопаты, например, могут обладать очень развитой когнитивной эмпатией – они могут отличаться очень хорошей способностью к пониманию людей, и психопаты искусно пользуются этим видом эмпатии на практике, в том числе, чтобы использовать других. Аутисты, с другой стороны, могут очень плохо распознавать эмоции неаутичных людей. В конце концов, один из основных признаков аутизма – трудности в понимании и использовании невербального языка, который может быть для них совершенно чуждым. Справедливости ради нужно отметить, что, похоже, неаутичные люди так же плохо понимают невербальную коммуникацию аутистов.

Кроме того, аутистам бывает трудно автоматически поставить себя на место другого человека в той или иной ситуации и интуитивно понять, что сейчас чувствует другой человек. Опять же, неаутичным людям бывает так же трудно поставить себя на место аутиста. Однако если эмоция выражается явно и напрямую, то ничто не мешает аутисту понять, что чувствует другой человек.

Второй вид эмпатии проявляется уже после распознавания эмоции, независимо от того, выражается ли она вербально или невербально, воспринимается ли она интуитивно или нет. Этот вид эмпатии означает, что вы не просто понимаете, что чувствует другой человек, на интеллектуальном уровне, но сами ощущаете эмоции другого человека, сопереживаете. Это называется эмоциональной эмпатией. Именно такой эмпатии не хватает психопатам. А вот аутисты с лихвой компенсируют то, чего им не хватает в распознавании, с помощью сопереживания. Мой опыт говорит о том, что как только аутист понимает эмоции другого человека, то он испытывает эти же эмоции без всяких социальных конструктов – обнаженным, всеобъемлющим, ничем не ограниченным сопереживанием. Конечно, это приводит к тому, что их эмоции очень интенсивны.

Исследования показали, что людям с синдромом Аспергера плохо дается когнитивная эмпатия, но их эмоциональная эмпатия находится на том же уровне, что и у людей без этого синдрома. При этом для детей с антисоциальным расстройством картина является прямо противоположной.

У моего одиннадцатилетнего сына диагностирован синдром Аспергера, который скоро станет просто «аутизмом», благодаря приближающимся изменениям в диагностическом и статистическом руководстве. Это широкоплечий гигант одиннадцати лет, который обожает играючи бороться со своими братьями, но нежнее его нет человека на свете. Если он находит в доме паука, то он очень аккуратно сажает его на салфетку, выносит на улицу и отпускает. Он не может видеть, как люди щелкают орехи с дерева, потому что он сам чем-то напоминает орех, и он сочувствует даже орехам. Он настолько хорошо знает мою невербальную коммуникацию, что понимает малейшие колебания в моем настроении лучше, чем кто-либо еще в нашей семье, включая моего мужа.

Он знает о стрельбе в Коннектикуте 14 декабря. Когда он услышал об этом впервые, то его первой реакцией было развернуться к спинке стула, на котором он сидел, и уткнуться в нее. Он притих и замер, оставаясь в таком положении очень долго. Когда он все-таки повернулся, в глазах моего ребенка, который очень редко плачет, стояли слезы. И первое, о чем он подумал – мы должны прервать наше обучение на дому и забрать его брата, нашего младшего сына-первоклассника, из школы… немедленно.

Когда мы ехали в школу, чтобы забрать его брата, которого мне так хотелось как можно скорее обнять и услышать, мой старший сын-аутист озвучил то, что я уже решила: «Давай не будем ему ничего рассказывать. Ему это знать не нужно. Он слишком разволнуется и испугается». Такая вот эмпатия.

Спланированное, социальное насилие не характерно для аутизма. Более того, аутисты гораздо чаще становятся жертвами насилия, чем подвергают насилию других людей. Я пишу это в тот момент, когда никто еще не знает, что именно подтолкнуло стрелка из Коннектикута хладнокровно убить 20 детей и 7 взрослых, хотя можно заподозрить, что дело в ярости, ненависти, желании отомстить всему человечеству, каком-то подтолкнувшем его событии.

Но даже если окажется, что он действительно был в спектре аутизма, я хочу напомнить, что аутизм – это фактор, который никак не объясняет его действия. И что аутисты, такие как мой сын, способны на сочувствие, и сейчас они сочувствуют жертвам.

Записки аутиста. Дебора Липски об эмпатии и аутизме

Почему не следует путать иные выражение чувств и опыт с безразличием к другим людям

Очень часто можно встретить мнение, что у аутистов не хватает эмпатии [сочувствия]. Часто утверждается, что им не хватает теории разума (понимания того, что думает и чувствует другой человек). Почему? Им то и дело говорят, что они задевают чужие чувства, думают только о себе и не могут посмотреть на ситуацию глазами другого человека. Их называют самовлюбленными, эгоцентричными зазнайками, которые неспособны на чувства.

Школы и церкви — это главные учреждения, которые учат общим ценностям и социальным нормам, где нейротипичные [не аутичные] люди понимают важность общества, основанного на конформизме. Школы — одно из первых мест, где начинается социализация нейротипиков, для которых один из главных мотивов — «вписаться». Никто не хочет быть изгоем. Социальное развитие аутистов не совпадает с развитием нейротипиков. Им не интересно быть такими же, как и все, или добиваться принятия окружающих с помощью конформизма. Основная мотивация нейротипиков — вписаться в окружение и не стать изгоем. Когда аутисты не «вписываются» — это для них не проблема. Травля, насмешки и насилие в целом — это проблемы. По неписанным правилам именно такие наказания ждут тех, кто не вписывается. После того, как аутисты подвергаются такому обращению продолжительное время, они понимают, что существует некое ожидаемое единообразие нейротипиков в одежде, мыслях и действиях. Нейротипики искажают правду и вводят в заблуждение ради того, чтобы вписаться. Аутисты, как правило, начинают избегать своих ровесников.

Из-за своей монолитной природы аутистам трудно интегрировать информацию из разных источников. Например, они могут понимать слова, но пропускают невербальные подсказки.

Кроме того, аутисты обычно воспринимают только узкие определения тех слов, которые они слышат. Они упускают всю коммуникацию, которая не является буквальной. У них никогда не развиваются навыки для того, чтобы распознавать скрытые признаки напряжения в общении. Например, человек входит и не говорит ни слова, потому что он подавлен чем-то. У этого человека «грустное выражение» лица, или он время от времени вздыхает. Его спрашивают, что случилось, он отвечает: «ничего», хотя язык его тела говорит прямо противоположное. Аутист слышит только слово «ничего» и считает, что все в порядке, потому что скрытый язык тела ему недоступен.

Аутисты могут ценить честность выше политкорректности. Если быть честным и вежливым одновременно невозможно, большинство аутистов выберут честность. Это приводит к тому, что они говорят вещи, которые кажутся другим людям оскорбительными. Иногда они не знают о неписанных социальных соглашениях и кодах, потому что эти правила усваиваешь во время общения со сверстниками, а не из книг.

Благодаря заинтересованности в конформизме, нейротипики удивительным образом похожи друг на друга. Вероятно, способность знать, что думает или чувствует другой человек, даже если он или она этого не говорит, вовсе не шестое чувство, а всего лишь проекция своих собственных чувств и мыслей на другого человека. Это приводит к стереотипам, но это довольно надежный способ предсказывать поведение других людей. Однако он бесполезен для определения мыслей и чувств аутистов.

Нейротипики часто неверно интерпретируют действия или реакции аутиста как недостаток заботы о чувствах другого человека. Ирония в том, что когда нейротипики приписывают аутистам отсутствие эмпатии, они сами проявляют нехватку эмпатии.

Мнение о том, что аутисты не имеют эмпатии, ошибочно. Мы можем казаться безразличными и даже бессердечными по отношению к чужим проблемам, но только потому, что мы реагируем иначе, чем не аутичные люди.

Эмпатия проявляется по-разному. Например, как лицензированный лесной санитар прошлой зимой я впервые выхаживала летучую мышь. Поначалу мне было жутко из-за многих лет просмотра фильмов про Дракулу, и мне было тяжело из-за усвоенных стереотипов о том, что летучие мыши — это зло. Когда я говорила другим людям, что я работаю с летучей мышью, они начинали говорить ужасные и ложные стереотипы про летучих мышей, они считали, что от них никому никакой пользы. Эти люди опирались на мифы и «бабушкины сказки». Как только я поняла, что о бедной летучей мыши судят несправедливо: не по ее реальным качествам, а по фольклору, то мне захотелось оберегать ее, а мой страх испарился. Я смогла идентифицировать себя (проявить эмпатию) с мышью, потому что я знаю, каково стать мишенью чужих негативных стереотипов.

То же самое происходит и со мной, когда я говорю незнакомому человеку, что я аутистка. Я могла поставить себя на место летучей мыши. Для меня это и есть настоящая эмпатия — понять другого с его или ее точки зрения.

Эмпатия не сводится к определенным эмоциональным реакциям, чтобы продемонстрировать понимание или заботу. Однажды моя подруга пригласила меня пообедать вместе с ее аутичным сыном. Она решила пойти в ресторан фаст-фуда, потому что ее маленький ребенок обожает куриные наггетсы оттуда. Было время обеденного перерыва, и мне не хотелось туда идти из-за всех возможных сенсорных проблем, которые могут возникнуть в переполненном людьми фаст-фуде. Моя подруга заверила меня, что нам не придется долго ждать в очереди, потому что там обслуживают очень быстро. Я также беспокоилась за ребенка, но решила, что подруга лучше знает собственного сына и его сенсорные особенности. Я согласилась с ее планом, потому что мне не хотелось выглядеть «капризной» в глазах подруги. Когда мы вошли, в ресторане было битком, шум от множества людей был просто оглушительным.

Я делала все, что могла, чтобы защититься от шума, от яркого освещения и людей, обступивших меня со всех сторон. Моей подруге было трудно понять, что даже пять минут в таком месте невыносимы для аутистов с сенсорными проблемами, потому что ее собственный сенсорный опыт был совершенно иным.

Я повернулась к малышу и увидела жалостливый вид агонии. Я понимала, что он чувствует, потому что я сама чувствовала то же самое. Было похоже, что мы единственные, для кого этот опыт является пыткой. Ребенок закрыл уши руками и начал громко кричать, а затем разрыдался. Буквально за несколько секунд он дошел до настоящей истерики.

Меня переполняла эмпатия, потому что я точно знала, что он чувствует. Я испытывала такую же сенсорную перегрузку, и я с легкостью могла отреагировать точно таким же образом. Моя подруга замерла на месте, потому что она не знала, что вызвало эту реакцию, и ей было неудобно перед другими посетителями. Я не сказала ни слова и не проявила никаких эмоций, он я подняла малыша на руки и как можно скорее выбежала из здания, чтобы мы оба могли успокоиться. Моя реакция была основана на эмпатии. Однако посторонние наблюдатели могли с легкостью неправильно интерпретировать мои действия. Возможно, наблюдатели испытывали эмпатию к матери, и для них мои действия были попыткой избавить ее от стыда.

Аутисты постоянно испытывают давление, побуждающее их проявлять эмпатию к нейротипикам. А когда мы пытаемся это делать, нас часто понимают неправильно. В результате, нам гораздо проще испытывать эмпатию к изгоям, потому что мы понимаем, каково это. Нам проще проявлять эмпатию к животным и к людям, оказавшимся на задворках общества. Иногда мы даже испытываем чрезмерно сильную эмпатию к некоторым людям. Мы сочувствуем аутистам, а также другим людям, которые сталкиваются с отвержением окружающих. Мы плачем над жестоким обращением с животными и людьми, на месте которых могли оказаться мы сами.

У нас есть эмоции и чувства. Просто мы не выражаем их таким же образом. Мы смеемся, мы плачем и мы чувствуем боль и скорбь, как и все остальные. Нам нужно лишь немного эмпатии со стороны общества, которому нужно признать, что есть много способов (в том числе отличных от нормы), чтобы выразить сочувствие и эмоции.

Аутичные женщины и девочки

Жизнь в спектре аутизма от лица аутисток!

Беатрис Оттер: «Аутизм и эмпатия: за пределами стереотипов»

Один из самых худших, самых вредных и невероятно ложных стереотипов о людях в спектре аутизма сводится к тому, что им недостает эмпатии [способности к сопереживанию]. Это совершенно не так, по крайней мере, в том, что касается сопереживания в обычном смысле этого слова. Большинство людей в спектре аутизма как минимум так же эмпатичны, как и нейротипики, если не более эмпатичны. Мы просто не знаем как выразить эмпатию образом, который будет понятен большинству людей. Ученые измеряют нашу способность выражать эмоции социально одобряемыми способами, несмотря на то, что они прекрасно знают – трудности с усвоением социальных знаков относятся к основным симптомам этого расстройства, а после этого приходят к выводу, что отсутствие социальных знаков говорит об отсутствии эмоций. Хуже того, ученые игнорируют свидетельства и критику со стороны тех людей, у которых есть расстройства аутистического спектра. …

Об этом же говорит и мой личный опыт. У меня очень высокий уровень эмпатии. На моей работе мне нужно навещать людей, которые больны или травмированы. Очевидно, что в такой работе сопереживание необходимо, но мое руководство жалуется, что я слишком эмоционально привязываюсь к клиентам.

Это же можно сказать и о других аспектах моей жизни. Например, я терпеть не могу комедии, потому что я слишком сильно сопереживаю персонажам. Я не могу отделить себя от них, не могу установить эмоциональную дистанцию. Комедии слишком часто основаны на том, что персонаж попадает в неудобное и постыдное положение, и предполагается, что зрители будут над этим смеяться. Я над этим смеяться не могу, я чувствую, как будто это я попала в ситуацию персонажа. Мне не смешно, потому что у меня слишком много эмпатии.

Однако выражение эмпатии всегда представляло для меня проблему, хотя сейчас я уже добилась большого прогресса в ее решении. Мой естественный язык тела выражает мои эмоции не так, как это ожидают люди без аутизма. Например, вы знаете про чрезмерную эмоциональность подростков? Когда сегодня мир беспросветно ужасен, жизнь кончена, а завтра все замечательно? Да, я через все это прошла, но в самые ужасные мои дни никто не замечал, что я несчастна, а если все было в порядке, учителя нередко спрашивали меня, что случилось. Мои движения и мимика не соответствовали их представлениям о выражении эмоций. И это становится проблемой, когда речь идет об эмпатии: люди не всегда (обычно нет, если говорить точно) замечают проявления эмпатии у людей с аутизмом, и поэтому они считают, что у них нет самих чувств.

Мне вспоминается один случай в старших классах, когда моя подруга только что пережила расставание, у нее были проблемы дома, и все это выяснилось, когда мы вместе обедали в столовой. Она плакала, просто рыдала навзрыд. Я так ей сочувствовала, я буквально ощущала ее боль. Но что же я сделала? Я сидела и ела картошку-фри в течение нескольких минут, гадая, как я могу утешить ее понятным ей способом. Только через какое-то время я поняла, что мне нужно было встать со стула, обойти стол и обнять ее. Со стороны я, наверняка, казалась совершенно бессердечной – вот моя подруга, рыдает навзрыд прямо напротив меня, а я сижу и ем картошку. Но это не значит, что я не сопереживала ей. Проблема была в том, что я не знала, как выразить это сопереживание.

За несколько лет после старшей школы я научилась распознавать социальные сигналы гораздо лучше. Я научилась лучше управлять языком тела, мимикой и тоном голоса, чтобы они лучше соответствовали моему эмоциональному состоянию и были социально приемлемыми.

Этим навыкам я смогла научиться. Но мне не нужно было учиться эмоциям. Они всегда были частью меня. Проблема в том, что люди следуют стереотипам, и считают меня бессердечной и бесчувственной.

psycentr-algis.ru