Дмитрий леонов солнечный зайчик аутизм оценки

Дмитрий леонов солнечный зайчик аутизм оценки

Повесть о обычной московской семье, в которой родился необычный ребенок

Мне кажется, «Солнечный зайчик» будет интересен не только тем, кто столкнулся с темой аутизма. Это рассказ о внутреннем росте. В силу своего вынужденного опыта, главная героиня пересматривает многие вещи, в которые люди привыкли просто некритично верить. Оказывается, дорога «дом-школа-институт» это только один из возможных вариантов, а близкие люди не всегда ведут себя идеально-понимающе. В книге воссоздано ощущение обретенного равновесия.

Но это понятно не только по рассказу. Ведь это самое равновесие передалось Жене, а через него — и всем, кто общается с ним. Работа по иллюстрированию идет очень спокойно, в естественном ритме. Мы обсуждаем эпизод из книжки, и Женя рисует.

Для своих иллюстраций Женя извлекает из своей памяти кухню, ванную комнату, столик с чаем и вокзал. Многие ли из нас могут нарисовать вокзал «с нуля»? Это не так просто, как кажется. Попробуйте. Возможно, это будет прямоугольная коробка с часами на ней. Женя воспроизводит тончайшие детали, по которым видно, как внимательно он живет. И мысль о том, сколько всего еще запечатлено в его памяти, рождает восхищение.

Через несколько часов, после трех-пяти рисунков, мы отправляемся пить чай.

Когда я впервые прочла простой по изложению и уникальный по личной откровенности текст Дмитрия Леонова, папы одного из моих любимых взрослых, сразу стало ясно, что надо издавать книгу. Мне также было сразу очевидно, что никто не сможет её проиллюстрироват ь эту книжку лучше, чем Женя: сын автора повести, главный герой книги, прототип мальчика Миши. Хотя про всех «особых» студийцах принято говорить «ученики», на самом деле для всех художников-педаг огов они в большей степени учителя. Женю я знаю с 2006 года. Он очень добрый, внимательный к окружающим, хотя это не всегда очевидно по его поведению, потому что он всегда немного «в себе». Графика Жени так же проста, как этот текст, пластична, лаконична и свежа. Его руки двигаются как бы сами собой, без усилия воли, и за этим мне, как художнику, всегда очень интересно наблюдать. Левой рукой Женя рисует почти так же, как и правой. Этот удивительный парень никогда не лукавит: он всегда и говорит, действует, рисует и двигается естественно, как дышит. Для его рисования даже не очень подходит понятие «честность», поскольку нечестым Женя быть не умеет. Это нечто из другой плоскости: когда он рисует по прочитанному отрывку повести, то изображает всё именно так, как понимает текст в данный момент. Иногда по ходу работы Женя впадал в естественное для его натуры полное «забытьё», которое многие «обычные» художники с трудом пытаются в себе воспитать разными искусственными методами. Иногда доходило до смешного. Например, рисуя по нашему со Светой заданию главного персонажа, «Мишутку», Женя часто забывал, что это мальчик, а не плюшевый мишка, и рисовал вместо ребёнка маленького игрушечного медведя. Света Дремова даже придумала табличку-плакат с надписью «МИША – ЭТО МАЛЬЧИК!». И в дальнейшей работе это очень помогло, кстати. Немного жаль, что при вёрстке мы вынуждены были редактировать иллюстрации и выбросили эти «ненужные» рисунки с «Мишутками» из книжки.

Названием «Солнечный зайчик» повесть обязана Лене Леоновой (в книжке её зовут «Вера), жене Дмитрия (в книжке «Денис»). Читая эту романтичную историю, даже не зная ничего о реальной жизни этой семьи, вы почувствуете, какая любовь и нежность связывает их. В конце повести у Веры рождается дочь. А на самом деле так и было, только родился сын, Ваня. И он, кстати, тоже уже вырос и теперь Иван – один из волонтёров нашей студии. Иногда он приходит на занятие вместе с Женей и помогает нам.

Тот, кто возьмёт в руки «Солнечного зайчика», попадёт в простой прекрасный мир мудрости, любви, радости, юмора, жизнелюбия и сможет ощутить полноценность жизни во всех её проявлениях.

osobye-hudozhniki.tilda.ws

Дмитрий Быков. Лекции, стихи, книги, статьи

62 записи ко всем записям

Прошедшим днём, на 84-м году, ушла из жизни классик и один из главных (и последних) столпов советского и российского авторского кино —
Кира Георгиевна Муратова (5 / XI / 1934 – 6 / VI / 2018)
. Показать полностью…

«Короткие встречи» и «Долгие проводы», «Астенический синдром» и «Среди серых камней», «Чувствительный милиционер», «Три истории» и «Настройщик» «Увлеченья» и «Чеховские мотивы»», «Мелодия для шарманки» и «Вечное возвращение» . — практически все фильмы снятые Кирой Георгиевной навсегда останутся в истории кинематографа. Отечественного или мирового? Выбирайте сами.

* * *
Мне не надо, чтобы про меня снимали документальное кино. Дневники и всё, что когда-то писала, хочу сжечь, уничтожить. И пепел мой развейте, раздуйте и на помойку меня выбросьте, отдайте в зоопарк на съедение зверям. Хочу, чтобы от меня остались только фильмы — и всё.

У нас остается совсем немножко поговорить про Киру Муратову, но ведь дело в том, что я и не такой уж киновед. Я поговорю о своем субъективном восприятии ее кино. Муратова начинала с довольно слабых фильмов, потому что, скажем, «Наш честный хлеб», соавторский еще, или «У крутого яра»…

«У крутого яра» — это вообще изумительный пример такого совершенно советского кино, по очень советскому рассказу Троепольского. Что там от Муратовой? Поразительная органика актеров. Непрофессионалы в большом количестве, там слепой — это просто удивительно совершенно живой персонаж. Такое ощущение, что он, как писал Тынянов, прорвет экран сейчас, как Гусев в «Аэлите». И действительно, задачи, сценарные схемы, драматургия еще совершенно советские. А вот наполнение уже не советское.

Муратова началась, конечно, с «Коротких встреч». В этом фильме есть еще элементы, там форма как бы бродит, там есть еще элементы шестидесятнической условности, Аннинский об этом писал совершенно правильно. Ну например, когда появляется дата, рисуют ее углем на колонне, и так далее. Но вместе с тем в этом фильме есть уже все главные приметы будущей Муратовой, понимание жизни как неразрешимой коллизии.

Как «Запад есть Запад, Восток есть Восток» — это отражено у нее, на мой взгляд, очень ярко в «Перемене участи». И женщина — это такая же загадочная, такая же непостижимая территория, как Восток, и муж там кончает с собой именно потому, что он понял неподвластность ему этой территории, понял несовместимость его морали с моралью женской. Там замечательная аналогия между хитрым коварным Востоком и непостижимой женской душой.

И помимо этой изначально неразрешимой коллизии, в каждом ее фильме заложен этот оксюморон, некоторая неразрешимость, то, что тот же Аннинский писал применительно к фильму «Чувствительный милиционер». Милиционер по природе не может быть чувствительным. Главная муратовская коллизия, коллизия ее фильмов вообще, как мне кажется — это изначальная несовместимость жалости к человеку, которая ее всегда переполняет, и ужаса, отвращения, брезгливости, которых в ней тоже очень много.

Это явлено было уже в «Долгих проводах», когда, мне кажется, в самом названии фильма содержится некоторый отсыл к предыдущей картине. У предыдущей картины была крайне неудачная судьба, и может быть, как ребенка больного принято переименовывать, чтобы запутать злого духа, так она картину назвала антонимически — «Долгие проводы». И мне кажется, что в этом фильме по гениальному рязанцевскому сценарию, который имел тоже, по-моему, 25 редакций, там очень отчетливо явлено главное противоречие Муратовой. Вот эта мать, которую играет Шарко, она ведет себя неловко, неуклюже, глупо, но ее невыносимо жалко. И вот это брезгливое сострадание, оно и легло в основу картины. Конечно, она блестящий мастер кино, и там в финале, когда звучит песня «А он, мятежный, просит бури» — там невозможно не разрыдаться, это действительно финал поразительно поэтичный. Но далеко не всегда Муратова может увести конфликт вот в эти высоты, на которых все примиряется.

Кстати, попытка так же всех примирить, она есть и в прелестном, таком остром парадоксальном фильме «Познавая белый свет», где есть вот этот финал с бетховенской бурей, 17-й сонатой, и тоже как бы туда, в эти верхние сферы уводится неразрешимость жизни, ее какая-то немыслимость. На самом деле далеко не всегда это есть. На самом деле Муратова поздняя гораздо более жестокая, бескомпромиссная, она уже этого катарсиса не предлагает.

И кстати говоря, фильм без катарсиса — это и «Астенический синдром», который мне представляется ее высшим достижением в искусстве и который лучше всего выражает ситуацию современной России, думаю, что и Украины тоже. Вот эта исчерпанность всех парадигм, невозможность ничего сделать. Конечно, точнее всего это в первой двухчастевой этой черно-белой главе, где женщина не может жить после смерти мужа, ее везде теперь окружают пыльные окраины. Вот эти страшные кладбищенские фотографии, вот эта галерея жутких лиц на памятниках, и кстати говоря, среди провожающих тоже, и в зрительном зале.

Это ощущение бесконечной усталости от людей, «Даже во сне вы видите человека»,— сказано у Бродского. Ощущение чужого запаха, который душит. Помните, там женщина в кино говорит: «Коля, как я люблю твой запах! Коля, ты похож на ангела!» — и просто хочется удавить обоих. А он идет и говорит: «Что это вы мне показываете, что это еще такое?» Это сочетание брезгливости и сострадания, оно у Муратовой становится все острее, все непримиримее, все тяжелее. И конечно, гениальная вставка с собаками обреченными на скотобойне, в собачьем приюте — не в приюте, а в собаколовке. Вот эта жуткая сцена. И титр: «Об этом не хотят говорить, об этом предпочитают не помнить, это не должно иметь отношения к разговорам о добре и зле».

Вот эта ненависть к разговорам о добре и зле, за которыми прячется страшная догадка о неудачности человеческой природы, о том, что человек всю жизнь занимается только тем, что забалтывает свою внутреннюю трещину. А с этой трещиной ничего нельзя сделать. И «Астенический синдром» — это именно фильм о том, что ничего нельзя сделать, потому что нельзя примирить искусство и жизнь, гуманность, человечность и трезвость, и знание о человеческой природе. Фильмы Муратовой, все фильмы Муратовой — это в некотором смысле, чем дальше, тем больше фильмы о невозможности жизни. Или, во всяком случае, это опускание рук перед самой надеждой на возможность ее изменить. Ничего изменить нельзя.

Я не думаю, что с ней имеет смысл говорить об этом, потому что она не теоретик, ее дело — снимать кино, и она по преимуществу кинематографист, она правильно говорит, это ее способ бытования на Земле. Она великий кинематографист, то есть она ищет киногеничные ситуации. Киногеничны все ее финалы, киногеничны ее герои, небывалая их органика. Высоцкий, я думаю, лучшую свою роль у нее сыграл, показав всю такую, если угодно, шаблонность этого типа советского Хемингуэя, шестидесятника, геолога. И Русланова у нее невероятно органична уже в первой работе своей.

Но за всей этой потрясающей органикой, у меня грешным делом было такое выражение — киногени́я, киноге́ния — за этой ее удивительно парадоксальной и гротескной манерой, как у каждого художника, стоит своя глубокая и неразрешимая трагедия, своя травма. Травма культуры при столкновении с жизнью. Вспомните пролог «Астенического синдрома», три старухи на фоне новостройки. Мальчик пузыри пускает толстый, а они стоят на свалке и говорят: «Когда все люди прочтут роман «Война и мир», все станут умными, честными и добрыми. Все-все-все». Вот эта глубокая муратовская мысль о том, что искусство бессильно при столкновении с жизнью, и что человек бессилен, и что, главное, человек с собой ничего не может сделать, иногда можно как-то умилиться и над этим воспарить. Но изменить человека нельзя.

И в этом смысле, мне кажется, самый честный, и если угодно, самый мрачный фильм Муратовой — это «Мелодия для шарманки». Она действительно выражена в жанре мелодии для шарманки, это такая сентиментальная детская сказка. И надо сказать, что уже после первого кадра, когда мужик обломанным ногтем нажимает на клавишу магнитофона в электричке, и в этой замерзшей грязной электричке начинает петь «Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек, спи, мой звоночек родной» — становится понятно, что бить будут долго и больно. И в этом фильме же не зря умирает ребенок, этот мальчик замерзает, и над ним стоит, висит вот этот воздушный шарик, по которому его и находят. Вот все искусство мира — не более чем воздушный шарик над этим полным триумфом зверства, тупости и несправедливости, над сюжетом «Мелодии для шарманки». Это вообще гениальная история, кино, которое невыносимо долго смотрится. Особенно там, помните, поразительная сцена этого страшного разобщения, когда все ходят с мобильными телефонами, идет такой пир коммуникации, но никто не коммуницирует, никто никого не слышит. Это великое кино, хотя и очень злое.

И поэтому в последнем фильме ее, как раз где постоянно повторяются эти диалоги (она решила кино больше не снимать, но бог даст, передумает) — вот это ощущение бессмысленно повторяющихся ситуаций, которые ни к чему ведут. Вот и все ее творчество — это такой, если угодно, воздушный шар, очень совершенный, гениально сделанный, над страшной могилой мира, над свалкой мира, над хаосом мира. Это такой замечательный автопортрет, лишний раз доказывающий, что все гениальное искусство содержит в себе авто-описание. И если бы она видела мир не так жестоко, это не было бы великим кино.

Дмитрий Быков, «Один».
22.12.2017

#параллельно_с_быковым #поэзия #Эльдар_Рязанов
ФАЛЬШИВАЯ ВЕСНА
Бывает иногда, что средь зимы
природа вдруг являет свою милость:
мороза нет, нет вьюжной кутерьмы, Показать полностью…
снега сошли, поникли, растворились.
Термометр упрямо лезет вверх,
нежданная теплынь стоит неделю,
и оживают мошкара и зверь —
мол, климат изменился в самом деле.
Боюсь я, что фальшивая весна
того и ждет, чтобы набухли почки.
Ударит холодом, коварна и страшна!
И вымрут дерева поодиночке.
Природу так нетрудно обмануть,
ее создания доверчивы, открыты.
Все бьет и бьет тревога в мою грудь,
что слишком слабы силы для защиты.

КАПРИЗНАЯ ПАМЯТЬ
У памяти моей дурное свойство —
любая пакость будет долго тлеть.
Хочу прогнать больное беспокойство,
но не могу себя преодолеть.
Как в безразмерной «камере храненья»,
в сознанье чемоданы и мешки,
в которых накопились оскорбленья,
обиды, униженья и щелчки.
Не в силах изменить свою природу,
я поименно помню всех врагов.
Обиды-шрамы ноют в непогоду.
К прощенью я, простите, не готов.
В самом себе копаюсь я капризно,
на свалке памяти я черт-те что храню.
Обидчиков повычеркав из жизни,
я их в воображенье хороню.
Конечно, признавать всё это стыдно,
и я раскрыл свой неприглядный вид.
Я очень плох! И это очевидно!
Мое сознанье – летопись обид!
У памяти моей дурное свойство —
я помню то, что лучше позабыть.
Хочу прогнать больное беспокойство,
но не могу себя переломить.
________________________________________________________________________

* * *
Я летал над ночною землей,
занимались рассветные сумерки…
Каркал голос – бесплотный и злой,
будто я и судьба моя умерли.
Начинался меж тем новый день,
захотелось мне с ним прошвырнуться.
Нацепил я луну набекрень
и гулял над Китаем и Турцией.
Я свободен от всех и от вся!
Не подумайте дурно, но с облака
я на землю дождем пролился,
а потом прогремел, словно колокол.
Пусть не прав я, пускай виноват…
Ну, пописал и пукнул нечаянно.
Но они ж из зениток палят!
Разве это сосуществование?
Тут цунами я с цепи спустил,
то есть дул пред собой и покрикивал,
мрак ужасный нарочно сгустил,
пилотировал с воплями дикими.
Люди, бросьте меня донимать!
Дайте жить-поживать, как мне хочется.
Просто в небе люблю я летать,
среди звезд, облаков, в одиночестве.
__________________________________________________________________________

САГА О ХОРОШЕМ ЧЕЛОВЕКЕ
Он был хороший человек
и знал, что он хороший!
И с этим знаньем прожил век,
хорошестью обросший.
Совсем не глуп, но не умен
и как-то неталантлив…
Но все же что-то было в нем —
воспитан и галантен.
Был в меру лыс и в меру тощ,
и в меру толст, пожалуй.
А в общем, просто был хорош,
отменный, право, малый.
С узбеком он всегда узбек,
с татарином – татарин.
Он очень славный человек
и компанейский парень.
В охотку пил, со смаком ел,
коль в гости приглашали…
И барышни в свою постель
его душевно звали.
Он в основном не делал зла,
был, значит, положителен.
Судьба его так берегла,
что стал он долгожителем.
Менялось всё в стране: момент,
эпохи и формации,
а он застыл, как монумент
с «хорошей» репутацией.
Стал изрекать и излучать
хорошесть то и дело.
И мне о нем стихи писать,
пожалуй, надоело.
__________________________________________________________________

УХОДЯЩАЯ НАТУРА
Есть в кино рабочий термин – уходящая натура.
Мол, кончается цветенье, осень или половодье…
Значит, надо эпизоды, что пришлись об эту пору,
фильм спасая от закрытья, обязательно отснять.
Уходящая натура всем диктует график съемок,
задержать времен движенья не под силу никому.
Так сезоны отлетают, уступая новой смене,
умирают, чтоб воскреснуть и вернуться через год.
Но хитер я, старый съемщик: географию меняя,
я спешу на юг скорее, чтобы лето удлинить.
Мне случалось настигать за полярным кругом
зиму,
догонять весну и осень, листопад и снегопад.
Но однажды наступает очень грустное
прозренье:
уходящею натурой вдруг себя осознаешь…
Только тут уж не поможет изменение
пространства —
север, юг, восток и запад мне спасенья не дадут.
______________________________________________________________________

НОСТАЛЬГИЯ
Ностальгия – это значит
неизбывная тоска,
когда сердце горько плачет
от любого пустяка.
Ностальгия, как дорожка —
очень трепетная нить —
в то, что больше невозможно
ни вернуть, ни воскресить.
Что такое ностальгия?
Это боль, и это крик,
и разлука с дорогими,
и со всем, к чему привык.
Ностальгия – это пламя,
не зальют его года,
это раненая память
об ушедших навсегда.
Голову сжимает обруч,
жизнь на медленном огне.
Ностальгия – это горечь
по потерянной стране.
По утраченному детству,
куда путь заказан вновь,
и не существует средства,
чтобы оживить любовь.
Ностальгия, как дорожка —
очень трепетная нить —
в то, что больше невозможно
ни вернуть, ни воскресить.
_____________________________________________________________________

МОНОЛОГ «ХУДОЖНИКА»
Прожитая жизнь – сложенье чисел:
сумма дней, недель, мгновений, лет.
Я вдруг осознал: я живописец,
вечно создающий твой портрет.
Для импровизаций и художеств
мне не нужен, в общем, черновик.
Может, кто другой не сразу сможет,
я ж эскизы делать не привык.
Я малюю на живой модели:
притушил слезой бездонный взгляд,
легкий штрих – глазищи потемнели,
потому что вытерпели ад.
Я прорисовал твои морщины,
в волосы добавил белизны.
Натуральный цвет люблю в картинах,
я противник басмы или хны.
Перекрасил – в горькую! – улыбку,
два мазка – и ты нехороша.
Я без красок этого добился,
без кистей и без карандаша.
Близких раним походя, без смысла,
гасим в них глубинный теплый свет.
Сам собою как-то получился
этот твой теперешний портрет…
___________________________________________________________________

ЛЕНИВОЕ
Я более всего
бездельничать мечтаю,
не делать ничего,
заботы отторгая.
Я лодырь и лентяй,
ужасный лежебока.
Хоть краном поднимай,
пусть подождет работа.
Проснуться поутру,
валяться всласть, зевая.
О, как мне по нутру,
признаюсь, жизнь такая.
Бессмысленно глазеть,
на потолок уставясь!
Лень – сладкая болезнь,
что вызывает зависть.
Трудиться не люблю.
Работать не желаю.
Подобно королю,
знать ничего не знаю.
Что ж делать, я – таков!
Да только, между прочим,
работа дураков,
к несчастью, любит очень.
Она со всех сторон
все время в наступленье.
А я немедля в сон,
я весь – сопротивленье.
Безделье – моя цель.
Я в койке, как в окопе.
Но где-то через щель
пролезли эти строки…

#Быков_интервью
Дмитрий Быков (интервью) // «Навигатор», №5(1125), 9 февраля 2018 года
https://navigato.ru/stati/publication/dmitrii-bikov-i..
3 февраля в городском Центре культуры и отдыха «Победа» в рамках лектория «Кино+» Показать полностью… известный писатель Дмитрий Быков прочёл часовую лекцию «Советское экзистенциальное кино. Экзистенциальная драма 70-х ХХ века». После этого Быков ещё час отвечал на вопросы и провёл автограф-сессию. Большой поэтический вечер завершил праздник общения со звездой.

— Чем вас привлекает кино 70-х?

— Я не киновед. Наша встреча — попытка обмена впечатлениями о ныне забытом пути развития отечественного кинематографа. Хотя не могу не отметить: у меня бесценный зрительский опыт. К примеру, фильмы Авербаха я начал смотреть с трёх лет (улыбается). Понимание «Сталкера» Тарковского пришло к 40 годам. Вообще, в приверженности к СССР я замечен неоднократно.

Но ближе к теме. В 60-е наше кино было неинтересным, в нём наблюдался этакий сопливый коммунистический реализм. Кризис начался с «Заставы Ильича», снятой Хуциевым в 1964-м. Вопросы особого пути страны шестидесятников не волновали. И «Я шагаю по Москве» Данелии — по сути, пустая картина. Сейчас её можно смотреть, но с чувством большой неловкости.

Однако в 70-е интеллектуальный уровень в нашей стране необычайно возрос. Состоялся переход народа в интеллигенцию. Интеллектуальное бурление 70-х — это то, о чём сейчас можно только мечтать. Удивляюсь слову «застой», когда творили отец и сын Тарковские, братья Стругацкие, Высоцкий, Шукшин, Ефремов, Любимов, Авербах… Но это бурление проходило в отсутствие продуманного вектора. А наше кино главным образом развивалось в трёх направлениях. Прежде всего, это жанровое кино, в котором утверждалась самоценность жизни. И мелодрама 79-го года «Москва слезам не верит» принесла нам «Оскара». Выделю и «Валентину» Глеба Памфилова, вышедшую два года спустя. А трагикомедии Рязанова — это же блистательные высказывания об интеллигенции, на уровне Феллини!

Второе направление — поэтическое кино, где вопрос о сложности жизни снят. Всё началось с картины Михаила Калика «Любить» (1968), затем были фильмы Эмиля Лотяну «Табор уходит в небо» и «Мой ласковый и нежный зверь» с божественными актёрскими работами, и сюда же относится, пожалуй, весь поздний Хуциев.

Главное действующее лицо нашего поэтического кино 70-х — Тарковский. Не случайно говорят: гению ум не нужен. В своих дневниках, полных злобы и зависти, Тарковский предстает не умным человеком. А вот его «Зеркало» — фильм, поющий о гармонии. А в «Сталкере» Тарковский ясно даёт понять: Зона — это рай. Потому мир без человека — прекрасен.

Третий выход из отечественного кинокризиса 60-х — собственно экзистенциальное кино. С его тезисом «Голый человек на голой земле», с вопросами «Что ты из себя представляешь, ради чего живешь». В Европе это уже было — и прежде всего Антониони, говоривший о своем творчестве: снимаю кино ни о чём, но с деталями. А также Феллини со своим великим фильмом «Репетиция оркестра» (1978).

В отечественном экзистенциальном кино живут понятия чести, милосердия, культуры. То есть то, что удерживает человека, когда ему незачем жить. Если ты не видишь в жизни смысла, попытайся что-то делать лучше всех или помогай кому-то одному. Жизнь никогда нас не полюбит, она как Пиковая дама, которая всегда означает тайную недоброжелательность.

Важнейший пример нашего экзистенциального кино — фильмы Вадима Абдрашитова и Александра Миндадзе, «Охота на лис» (1980), «Парад планет» (1984). О чём они — трудно сказать. Наверное, о том, что общей морали нет, настолько все мы разные. Человек принципиально непонятен для другого человека, и мораль придумана одними дураками для других. Фильм Миндадзе «Магнитные бури» 2003 года — гениален. Вообще, Миндадзе — один из важнейших людей в моей жизни.

— Ваш самый любимый фильм?

— Это «Чужие письма» Авербаха. Впервые увидел его в армии в конце 70-х. Пощечина героини Купченко вызвала в зале овацию. Это же мы давали по морде сержантам! Но совершенно очевидно, что побеждать всегда будет Зина Бегункова…

К слову, об Авербахе. Перед «Письмами», в 1972 году, он снял картину «Монолог», а 10 лет спустя — «Голос». Это потрясающие фильмы. Писатель Виктор Некрасов, впервые увидев Авербаха, воскликнул: «Это что еще за белогвардеец!» Они немедленно подружились: Авербах мечтал снять «Белую гвардию» — но, увы, ему не дали.

— Не всё дали снять и Панфилову…

— У Панфилова есть просто гениальный сценарий о Жанне Д Арк. Его можно найти в Сети, прочтите. Я рыдаю всякий раз над финалом. Сними он эту картину, его бы сравнивали с Тарковским! С другой стороны, Панфилов и так попал в нерв эпохи своими фильмами, где в центре стоит женщина — волевая, умная, с гибким мышлением. Это и «Васса» (1983), и «Мать» (1990). В них — торжество женской стратегии приспособления и выживания. Режиссёр фиксирует конфликты, не деля своих героев на правых и виноватых. И это верно. В каждом из нас много всего понамешано. Человек отвратителен и при этом ни в чём не виноват — это магистральная идея нашего кино 70-х.

— Кем сегодня мог бы стать Фарятьев?

— Он бы остался Фарятьевым. Лох есть лох. Этого героя полюбить нельзя. Любовь — совсем не для Фарятьева. Пьеса Аллы Соколовой прекрасна, она на все времена. А вот телефильм Авербаха получился несколько о другом, и я не вижу в нем особых достоинств. Хотя роли Зинаиды Шарко и Екатерины Дуровой — замечательны.

— Успели посмотреть «Смерть Сталина»?

— Да, конечно. Не хочу ругать Мединского, запретившего прокат этой картины, он хороший преподаватель. Надеюсь, он скоро вернется в эту сферу (улыбается). Вообще, культуре министр не нужен! Не надо указывать ветру, куда дуть. Мединскому кажется, что о трагедии нужно говорить с придыханием. Это эстетическая узость мышления. Ну, вот, ведь не хотел ругаться…

Из новинок успел приобщиться и к фильму Макдонаха «Три билборда на границе Эббинга, Миссури». Это плохой Балабанов, больше мне сказать нечего.

— Что скажете про «Аритмию»?

— Мне сложно воспринимать «Аритмию» как трэш после советских фильмов о врачах. Эта картина может казаться достижением для тех, кто не жил в семидесятые, у кого нет советского зрительского опыта. «Аритмия» — это хуже чем плохо, это обыкновенно. Кроме того, открытые финалы всегда казались мне эффектным способом избежать неудобных или травматичных ответов, а без таковых зачем вообще браться за кино?

— Каковы, на ваш взгляд, перспективы отечественного кино?

— Скоро кино будут снимать все. Это станет занятием для видеоблогеров. Мне грустно от этой мысли. Нынче в Сети и так уже все — писатели. В нарушение правила «Жопе слова не давали!»

— Иногда надо хлестнуть, а не гладить. Милош написал Бродскому, пребывавшему в эмиграции в депрессии: «Не пишется? Ничего страшного. Значит, вы достигли своего потолка. А жизнь продолжается». На следующий день Бродский написал «Осенний вечер в скромном городке…»

Впрочем, все не так плохо. Очень рекомендую не пропустить новый фильм Константина Лопушанского «Сквозь чёрное стекло». Это великая картина. Гарантирую вам шок. Лопушанский снял «Письма мёртвого человека», «Гадкие лебеди», «Роль». Но его новая работа затмит предыдущие.

Чудесную экзистенциальную драму можно снять про Болотную площадь. С радостью написал бы сценарий. Хотя… Я закончил писать о России. После 50 лет пора размышлять на экзистенциальные темы.

— Вы — биограф Пастернака, Окуджавы, Горького, Маяковского. Интересно ли продолжение сотрудничества с серией «ЖЗЛ»?

— И эта тема закрыта! Я больше не хочу тратить свою жизнь на описание чужой! Книгу о Маяковском писал и переписывал семь лет.

— Кому доверили бы свои знания?

— Ответ — в повести Маканина «Предтеча». А теперь — последний вопрос. Пожалейте уже старого человека!

— Помилуйте, Дмитрий Львович, в глубине своей души вы навсегда останетесь пылким и любознательным юношей!

— Это будет зависеть от самочувствия. Василий Аксёнов настоятельно советовал внимательно следить за собой, заботиться о своём здоровье, особенно после 45 лет. Так что я вот уже 10 лет не пью. Ну, разве что — редко-редко — пива…

Беседовал Юрий Татаренко

#Быков_статьи
Дмитрий Быков // «Дилетант», №2, февраль 2018 года
КОНСТАНТИН ПОБЕДОНОСЦЕВ

Стиль Победоносцева — это и есть в концентрированном выражении эпоха русской реакции, и от застоя она отличается кардинально, потому что застой — это, в общем, бессодержательно. Это вялое плетение словес, которые давно ни о чём. Брежневский застой совсем не заморозок, это как раз бессильная попытка подморозить сплошное расползание. Не таков стиль Александра III и его главного идеолога. Различие тонко почувствовал Маяковский: советская реакция — это не Победоносцев, а Победоносиков, блёклая копия. Советское было прогрессистским по самой своей природе, хотя и пользовалось архаическими методами. Победоносцев же — это голос ледяной архаики, мёртвого, но могучего консерватизма, это не торможение, а сознательное отрицание всякого движения, и выражено это не вяло, а энергично. Тут нет никакой попытки сохранить лицо, характерной вообще для застоев; нет, это не лицо, а череп, оскал мертвечины, костяное клацанье, данс макабр. Читая «Московский сборник», постоянно восклицаешь: да это же. да прямо же. да один в один же! Так говорят сегодняшние идеологи русской весны, так говорила бы консервативная часть власти, если бы не стеснялась. Этот вирус ледяной смерти всё время бродит в русской крови, но никогда не может победить окончательно — в силу того, что страна у нас вообще не идеологическая, в ней мало кто во что-нибудь верит. Но вот Победоносцев верил, и потому «Московский сборник» — довольно страшная книга.

Тем не менее кое-какая застенчивость была присуща и ему. Всё главное тут проборматывается, говорится как бы впроброс, чтобы не успели возразить, а в качестве тезисов берётся бесспорное и очевидное. «Церковь как общество верующих не отделяет и не может отделять себя от государства, как общества, соединённого в гражданский союз» — это преподносится как нечто само собой разумеющееся, а между тем именно это и дало Мережковскому основания называть русскую церковь «антихристовой», а Соловьёву — предсказывать падение Третьего Рима. Почему это «самой коренной и глубочайшей потребностью души человеческой» является «потребность верования и единения в вере»? Насчёт верования согласимся, насчёт единения — позвольте: вера — дело интимное, в публичности не нуждается, государство созидается и держится не ею. «Личное верование не отделяет себя от верования церковного, так как существенная его потребность есть единение в вере». Да? В самом деле? Но логичнее было бы написать «моя потребность», ибо если вера ваша так слаба, что ей нужны государственная поддержка и общественная легитимация, то и счастливого вам пути в огосударствленную церковь, и даже в церковь-государство, как мечталось Леонтьеву; но опасайтесь возводить личную особенность в абсолютный закон. «Сила умственная, сила интеллигенции и мышления, весьма ошибается, если полагает в себе самой всё нужное для силы духовной» — вот оно, роковое разделение и даже противопоставление интеллекта и духа, лежащее в основе концепции Победоносцева. Ум для него — опасность, интеллигенция — оторванные от народа умники, сомневающиеся во всём, кроме себя. А надо сомневаться, надо всё время чувствовать себя чужой на празднике жизни! (Может, и надо, да не по вашей указке.)

«Невзирая на всякие свободы, повсеместно провозглашаемые, мы стремимся во всём под власть государства», — да ну? Это опять «я стремлюсь под власть государства», к чему же так обобщать? «Чуть у кого жмёт сапог на ноге, слышишь крик — государство должно вступиться»; согласитесь, г-н автор, этот крик совершенно вас устраивает, вам было бы желательно, чтобы и к церкви так взывали; но в действительности, увы, чуть у кого жмёт сапог на ноге — отовсюду крик: это государство жмёт! Не могло бы оно отойти чуть подальше? И это было ровно так уже и в шестидесятые годы позапрошлого века, а в восьмидесятые сделалось общим местом. Пастыри желают пасти — им невдомёк, что пасомые обладают уже собственным разумом; Победоносцев в «пульс толпы» вообще не верил, а в способность народа к суждению — подавно. В статье «Величайшая ошибка нашего времени» он говорит всё то, под чем сегодняшняя российская власть страстно желала бы подписаться — и, думаю, в ближайшие шесть лет подпишется, потому что притворяться уже бессмысленно: «Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции и проникла, к несчастью, в русские безумные головы. (. ) Выборы никоим образом не выражают волю избирателей. Если бы потребовалось истинное определение парламента, надлежало бы сказать, что парламент есть учреждение, служащее для удовлетворения личного честолюбия и тщеславия и личных интересов представителей. (Опять эта экстраполяция личных особенностей на всё человечество; глубочайший пессимизм в отношении народа, движимого исключительно алчностью и тщеславием, — вот основа мировоззрения Победоносцева, и в этом смысле он, по крайней мере, нагляден. — Д. Б.) Не замечая, что пороки единовластия суть пороки самого общества, которое живёт под ним, люди разума и науки возложили всю вину бедствия на своих властителей и на форму правления и представили себе, что с переменою этой формы на форму народовластия или представительного правления общество избавится от своих бедствий и от терпимого насилия».

Вот оно, проговаривание впроброс наиболее существенных вещей. Пороки единовластия — суть пороки народа? В самом деле? То есть самая эта форма управления никаких пороков не имеет, а недостатки её объясняются лишь общей греховностью человеческой природы? То есть парламент у вас несовершенен, потому что личности парламентариев мешают им транслировать народную волю, а личность верховного правителя по определению совершенна? И зависимость от этой личности по определению благотворней, чем зависимость от толпы борющихся и конкурирующих индивидуумов? Какой, однако, незамутнённый, чистый и блистательный пример!

«Парламентаризм есть торжество эгоизма, высшее его выражение» — отлично, вот это и есть уже готовая оруэлловщина: «Свобода — это рабство». Единовластие и неизбежно сопровождающий его культ личности — это не торжество эгоизма, а парламентаризм — самое оно! «Избиратели являются для него (кандидата) стадом — для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе», — а для пастыря его подданные стадом не являются, конечно! Разве не то же самое слышим мы со всех сторон: нынешний лидер России — раб на галерах, а его конкуренты и оппоненты стремятся только к наживе! Он выполняет священную миссию, а остальные относятся к народу как к обманутому стаду. Путин — труженик на благо народное, а Навальный жаждет личного обогащения. Кто бы спорил.

«По теории, избранный должен быть излюбленным человеком большинства, а на самом деле избирается излюбленник меньшинства, иногда очень скудного, только это меньшинство представляет организованную силу, тогда как большинство, как песок, ничем не связано, и потому бессильно перед кружком или партией». Следите за рукой: тут исток теории заговора, возлюбленной конспирологии, главного инструмента российского консерватизма (они постоянно подсовывают эту идею властям, и в результате любая оппозиция воспринимается и преподносится как заговор, спонсируемый нашими иностранными врагами).

«По теории, народные представители имеют в виду единственно народное благо; на практике — они, под предлогом народного блага и на счёт его, имеют в виду преимущественно личное благо своё и друзей своих». Точно так, с этим никто не спорит, но замените слова «народные представители» на слова «люди» и будете окончательно правы. Все имеют в виду личное благо, кроме немногих героев и фанатиков, но при демократии личные потребности хоть отчасти корректируются чужими, а также прозрачностью и сменяемостью этой власти. При самовластии мы и этих скромных инструментов лишены, и почему бы не признать эти завоевания прогресса — выборы, соревнование, свободную печать — результатом естественного развития человеческого общества? Что вы, никак нельзя-с: идеал лежит в прошлом, а нынче люди испортились. Современность погружена во зло, правду знали наши предки, люди цельные и доверчивые; это ещё один краеугольный камень консервативного мировоззрения — поиск идеала в бывшем, а не в новом.

«Больно и горько думать, что в земле Русской были и есть люди, мечтающие о водворении этой лжи у нас; что профессора наши ещё проповедуют своим юным слушателям о представительном правлении, как об идеале государственного учреждения; что наши газеты и журналы твердят о нём в передовых статьях и фельетонах, под знаменем правового порядка; твердят, не давая себе труда вглядеться ближе, без предубеждения, в действие парламентской машины. Но уже и там, где она издавна действует, ослабевает вера в неё; ещё славит её либеральная интеллигенция, но народ стонет под гнётом этой машины и распознаёт скрытую в ней ложь. Едва ли дождёмся мы, но дети наши и внуки, несомненно, дождутся свержения этого идола, которому современный разум продолжает ещё в самообольщении поклоняться. » — спасибо, они дождались. Чтобы справиться с этим зверем из бездны, потребовались сначала Сталинград, а потом Нюрнберг. И когда ниже Победоносцев утверждает, что Жан-Жак Руссо нанёс большой вред человечеству, — этот вред всё же несопоставим с тем, что наделали поклонники Победоносцева и иные враги парламентаризма, демократии и прочих пошлостей.

У нас есть его точнейший портрет, нарисованный, казалось бы, другом и апологетом. «Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых ещё светится, как огненная искорка, блеск. Он всё видел, он видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнём». И вот что он думает о Христе и народе: «Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. (Христос права не имеет — каково?! — Д.Б.) Зачем же ты пришёл нам мешать? Ибо ты пришёл нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь».

Он знает, но знает не только это; больше того, народ вообще не настолько предсказуем. Но они, великие инквизиторы, думают о нём так и другого мнения не приемлют. В это время Победоносцеву не 90 — какое! 90 ему исполнилось бы как раз в семнадцатом, когда, по мнению Блока и некоторых его единомышленников, как раз и состоялось второе пришествие, — вот вам ещё одно пророчество Достоевского. Но в 1880 году, когда печатаются «Карамазовы», ему 53, и Достоевский угадал его древность, тот самый оскал самой архаичной философии, самой глубокой древности, которая опять явилась искушать Христа. И Достоевский знал, что делает. То ли желая обезопасить свой главный труд, то ли решившись действовать с открытым забралом, он отсылает Победоносцеву на просмотр все готовые части романа. И получает нейтральную оценку — только слог, может быть, кое-где поправить. «Ваш «Великий инквизитор» произвёл на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное. Только я знал — откуда будет отпор, возражение и разъяснение — но ещё не дождался. Вы пишете, что 1/10 доли не выполнили против задуманного; но эта вещь стоит того, чтобы заняться ею в цельном приёме, пополнить и переделать что нужно. К сожалению, полноте и цельности немало вредит то, что роман и пишется и выдаётся частями. Если бы можно было вам же, написавши всё, всё вместе обозреть и проверить, во сколько раз вы были бы довольнее. Когда художнику не удалась его статуя, или он не доволен, весь металл идёт опять в горнило. Впрочем и то сказать, что всякий художник творит по-своему, и вы, если бы выжидали, может быть, никогда и не решились бы выпустить своё произведение».

Если Победоносцев читал выпущенную из «Бесов» при публикации главу «У Тихона» — на изъятии этого важнейшего фрагмента настоял Катков, редактор «Русского вестника» и большой моралист, — то ответ получился достойный и, прямо скажем, симметричный. В исповеди Ставрогина рассказывается, как Ставрогин растлил и довёл до самоубийства девочку Матрёшу. Тихон, выслушав покаяние, замечает смиренно, что только слог бы кое-где поправил. «Иные места в вашем изложении усилены слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, только бы удивить читателя бесчувственностью, которой в вас нет». Если же Победоносцев не читал «Бесов» — или, по крайней мере, не знал выпущенной главы, — это совпадение тоже знаменательно, но лишено полемического накала. А как было бы символично, если бы он приравнял «Инквизитора» к исповеди Ставрогина в самом страшном грехе!

Достоевский последних лет представляется нам чуть ли не государственником, растоптавшим иллюзии своей юности (да он никогда и не был западником, революционером и либералом; в его присоединении к кружку Петрашевского было скорее искание трагической судьбы, сознательное устремление к великим испытаниям, в которых, он верил, отковался бы его дух). Гроссман, специалист весьма авторитетный, хоть и слишком советский (потому что вечно напуганный), так прямо и пишет в статье «Достоевский и правительственные круги 1870-х гг.»: «Если бы Достоевский не умер за месяц до вступления на престол Александра III, мы, вероятно, увидели бы его в 80-е годы открытым соратником наступающего самодержавия, тревожно ищущего после потрясения 1 марта новых прочных основ для укрепления своей зашатавшейся мощи». Вывод понятный: на явную юдофобию Достоевского советские исследователи — в том числе евреи — вправе ответить некоторой достофобией. Но что, если путь Достоевского далеко ещё не пройден, что, если «Братья Карамазовы» написаны, как он и намекал, менее чем наполовину? Карамазовщина — это разврат: разврат интеллектуальный, плотский, лакейский в случае Смердякова. и да — религиозный, без этого куда же? Алёша должен был пройти через соблазны революционной святости, ибо революционная бесовщина уже изображена в «Бесах»; младший Карамазов, по рассказу Суворина, должен был повторить путь Каракозова, чей выстрел в Александра II как раз и дал толчок замыслу. Эта революционная святость была бы осуждена как страшнейший соблазн, но это по крайней мере не бесовщина. Это ответ на государствобесие, на государственную церковь, на победоносцевскую ложь — ответ на Великого Инквизитора, на вопрос, заданный в первой части двухтомной эпопеи. Этого второго тома у нас нет, но и по первому многое ясно: Достоевский ясно видел соблазны государственной церкви и официальной духовности. Он понял главное: что Победоносцеву Христос не нужен. И в самом деле — в «Московском сборнике» Христос упоминается очень редко, да и христианство не чаще. Иное дело церковь. Церковь — всё, Бог — ничто, такова вера русского консерватора. Христос-то пришёл к последним, «туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут: вставай!» Пришёл к разбойнику, мытарю и блуднице — и последние стали первыми. Церковь Победоносцева — церковь посвящённых, жрецов и сановников, церковь подлинно иезуитская, церковь для ордена меченосцев. Такое государство и такую церковь — построили в России.

Этот день в истории.

10 декабря родился Николай Некрасов.
«Некрасов свою простоту обрёл в результате колоссального тренинга. Посмотрите, «Мечты и звуки», 18 лет авторууже очень совершенная по стиху книга. Показать полностью… А уж «Мороз, Красный нос» — это просто запредельное мастерство!»
(с) Дмитрий Быков

Никола́й Алексе́евич Некра́сов (28 ноября (10 декабря) 1821, Немиров, Подольская губерния, Российская империя — 27 декабря 1877 (8 января 1878), Санкт-Петербург) — русский поэт, писатель и публицист, революционер-демократ, классик русской литературы. С 1847 года по 1866 год — руководитель литературного и общественно-политического журнала «Современник», с 1868 года — редактор журнала «Отечественные записки».

Наиболее известен такими произведениями, как эпическая поэма «Кому на Руси жить хорошо», поэмы «Мороз, Красный нос», «Русские женщины», стихотворение «Дедушка Мазай и зайцы». Его стихи были посвящены преимущественно страданиям народа, идиллии и трагедии крестьянства. Некрасов ввёл в русскую поэзию богатство народного языка и фольклора, широко используя в своих произведениях прозаизмы и речевые обороты простого народа — от бытового до публицистического, от народного просторечия до поэтической лексики, от ораторского до пародийно-сатирического стиля. Используя разговорную речь и народную фразеологию, он значительно расширил диапазон русской поэзии. Некрасов первым решился на смелое сочетание элегических, лирических и сатирических мотивов в пределах одного стихотворения, что до него не практиковалось. Его поэзия оказала благотворное влияние на последующее развитие русской классической, а позже и советской поэзии.

Несколько фактов о Некрасове.

Некрасов был заядлым картежником. Азартным игроком он стал уже будучи взрослым человеком и знаменитым писателем. В детстве он играл с дворовыми. В 17 лет, оказавшишь в Петербурге без материальной поддержки отца (из-за того, что ослушался его и не пошел на военную службу в дворянском полку, предпочтя литературную карьеру). Денег у него не хватало не то что на игру, но даже на еду. Помог случай. На Некрасова обратил внимание Белинский и привел его в дом к литератору Панаеву. В доме литератора Ивана Панаева часто собирались известные и только начинающие литераторы, поэты, журналисты. В этом доме спорили Грановский и Тургенев, допоздна засиживался Виссарион Белинский, обедали Герцен и Гончаров и робко озирался на хозяйку дома молодой писатель Фёдор Достоевский. Николай Алексеевич не знал, как вести себя в этом обществе, был неловок, своими стихами шокировал присутствующих дам. После чтения стихов и обеда, гости решили развлечься и сели за преферанс. И вот тут-то новичок показал себя в полной красе, обыграв всех. Белинский был раздражен, встав из-за стола, он сказал: «С вами, батенька, играть опасно, без сапог нас оставите!»
Годы бежали быстро, Некрасов уже руководил журналом «Современник». Надо отдать ему должное — журнал процветал под умелым руководством. Народники учили его поэмы наизусть. В личном плане дела тоже шли хорошо — Николай Алексеевич отбил жену у Панаева. Достаток его стал больше, поэт завел кучера и лакея.
В пятидесятых годах он стал часто посещать Английский клуб и увлеченно играть. Панаева его предупреждала, что это занятие до добра не доведет, но Николай Алексеевич самоуверенно отвечал: «В чем другом у меня не хватает характера, а в картах я стоик! Не проиграюсь! Но теперь я играю с людьми, у которых нет длинных ногтей». И это замечание было сделано не просто так, потому что в жизни Некрасова был поучительный случай. Однажды у поэта обедал беллетрист Афанасьев-Чужбинский, он славился своими ухоженными длинными ногтями. Этот человек обвел Николая Алексеевича вокруг пальца. Пока ставки были маленькими, знаменитый поэт выигрывал. Но как только он увеличил ставку до двадцати пяти рублей, удача отвернулась от него, и за один час игры Некрасов потерял тысячу рублей. Проверяя карты после игры, хозяин обнаружил, что все они помечены острым ногтем. После этого случая Некрасов никогда не играл с людьми, имеющими острые, длинные ногти.
Некрасов ежегодно откладывал для игры до двадцати тысяч рублей, а затем, играя, увеличивал эту сумму в три раза. И только после этого начиналась большая игра. Но несмотря ни на что, Николай Алексеевич обладал удивительной работоспособностью, и это позволяло ему жить на широкую ногу. Надо признать, что не только гонорары составляли его доход. Некрасов был удачливым игроком. Его выигрыши достигали до ста тысяч серебром. Заботясь о народном счастье, он никогда не упускал и своего.
Как все картежники, Николай Алексеевич верил в приметы, и это привело к несчастному случаю в его жизни. Обычно игроки считают плохой приметой одалживать деньги перед игрой. И надо же было случиться именно перед игрой Игнатию Пиотровскому, сотруднику «Современника», обратиться к Некрасову с просьбой выдать ему триста рублей в счет оклада. Николай Алексеевич отказал просителю. Пиотровский пытался уговорить Некрасова, он сказал, что если не получит этих денег, то пустит себе пулю в лоб. Но Николай Алексеевич был неумолим, а наутро он узнал о смерти Игнатия Пиотровского. Оказалось, что тот задолжал всего тысячу рублей, но ему грозила долговая тюрьма. Молодой человек предпочел смерть позору. Всю жизнь Некрасов помнил этот случай и мучительно переживал.
Знаменитый поэт опровергал всем известную пословицу «кому не везет в карты, тому везет в любви». Несмотря на простоватую внешность и постоянные болезни, Некрасов отчаянно любил женщин.
Иван Панаев был плохим семьянином. Он был кутила и прожигатель жизни, очень страстно любил женщин. Жену свою, Авдотью Яковлевну он поначалу любил и восхищался ее красотой, но был не в состоянии сохранить надолго супружескую верность. Авдотье он предоставил полную свободу. Но ее воспитание не позволяло ей решиться на измену. Пока в доме Панаева не появился молодой, амбициозный 22-летний поэт Николай Алесеевич Некрасов.
Авдотья была красивой девушкой: черноволосая, с чарующими огромными глазами и осиной талией мгновенно приковывала к себе взгляды мужчин бывавших в их доме. Она решительно отказывала всем, в том числе и новому гостю Николаю Некрасову. Он оказался настойчивее других. Но Панаева всячески отвергала его ухаживания, отстраняла от себя, не замечая, что тем самым сильнее разжигала страсть Некрасова. Летом 1846 года супружеская чета Панаевых проводила время в Казанской губернии в своем имении. С ними был и Некрасов. Здесь он окончательно сближается с Авдотьей. Ивану Панаеву до измены супруги не было никакого дела.
Николай Некрасов был патологическим ревнивцем. Почти каждый их совместно прожитый день не обходился без скандала. Он был непостоянен, но столь же страстен. После обвинений и незаслуженных подозрений в адрес Авдотьи, он тут же остывал и мчался к ней мириться. Их отношения хорошо передает стихотворение «Мы с тобой бестолковые люди».

Мы с тобой бестолковые люди:
Что минута, то вспышка готова!
Облегченье взволнованной груди,
Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,
Все, что душу волнует и мучит!
Будем, друг мой, сердиться открыто:
Легче мир — и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,
Так возьмем и с нее долю счастья:
После ссоры так полно, так нежно
Возвращенье любви и участья.

В 1849 году Некрасов и Панаева ждут ребенка. У них рождается сын, но вскоре умирает после своего рождения. Панаева уезжает на лечение за границу. Некрасов очень сильно томится разлукой, пишет нежные письма Авдотье, и ужасно страдает от полученных от нее равнодушных ответов. Она возвращается и вместе с ней возвращается идиллия. Но она была непродолжительна.
У Некрасова снова вспышки яростной ревности и холодного отчуждения, которые сменяются сокрушительной страстью. Одолеваемый этими приступами он мог сильно оскорбить Авдотью, даже в присутствии посторонних. Она очень страдала, но терпела. Он часто сбегает от нее, но вновь возвращается. Его душа не находит покоя от любви и этой любовью он терзает Панаеву. Она сильно устала от жизни. Умер ее муж — Иван Панаев. Перед смертью попросил прощения за доставленные ей мучения и измены. Семьи не было, детей не было, красота уже начала увядать. Некрасов жил за границей и не звал ее к себе. Пятнадцать лет любви к нему закончились. Она находит в себе силы его забыть и выходит замуж за литературоведа Головачева. Вскоре у них рождается дочь.
После долгих лет с Панаевой, Некрасов сходится с ветреной француженкой Селиной Лефрен. Промотав изрядную часть состояния Николя Алексеевича, она уехала в Париж. О французской актрисе Селине Лефрен-Потчер и ее романе с русским поэтом пишут мало – надо полагать, в силу того, что в творчестве Некрасова эта связь не оставила сколь-нибудь значительных следов. Лефрен было чуть за тридцать, она не отличалась особой красотой, но была обаятельна, остроумна, легка, пела, играла на рояле. Понимали они с Некрасовым друг друга плохо, так как он не владел французским, она только немного говорила по-русски. Часто о Лефрен говорят как о классической содержанке, пользовавшейся расположением мужчин для накопления небольшого капитала и отъезда на родину. Роман с француженкой начался на глазах у Авдотьи Яковлевны, глубоко оскорбленой тем, что Некрасов ничего не скрывал и, более того, низвел Панаеву до роли экономки. Интересно, что все близкие поэта — его сестры, племянницы, воспитанницы выделяли Панаеву из всех подруг Некрасова, говоря о том, что «обожали» ее. При Селине Лефрен все-таки сохранялся семейный уклад дома, но таких отношений с семьей Некрасова, как у Панаевой, у нее и близко не было. Селина имела в Париже маленького сына, кроме того, она часто жаловалась на плохой петербургский климат и, выехав с Некрасовым в Париж в 1867 году, больше в Россию не вернулась.
Ему было в это время 48 лет, и очень скоро у Некрасова появилась первая и единственная законная жена — простолюдинка 19 лет от роду Фекла Викторова. Поэту страшно не нравилось ее имя, и Фекла стала Зиной, Зинаидой Николаевной. По словам родных поэта, Зина была похожа на сытенькую и чистенькую горничную, была малограмотной, шалела от петербургских магазинов, целовала Некрасову руки и учила наизусть его стихи. Очень упорно и целеустремленно она шла к тому, чтобы сделаться Некрасовой, и в возрасте 56 лет смертельно больной раком, похожий на скелет Некрасов обвенчался с Зиной, а через полгода ушел из жизни. По завещанию Зине досталось имение «Чудовская Лука» и имущество петербургской квартиры. По слухам, всё это она раздарила родственникам поэта, которые ее на порог потом не пускали и знать не желали. Фекла-Зина уехала на свою родину в Саратов, где жила очень замкнуто и скромно до самой смерти. Права на свои произведения поэт завещал сестре Анне Алексеевне Буткевич.
Николай Алексеевич был и азартным охотником. Это было не просто увлечение, а настоящая страсть, которой он отдавался с головой. О его меткости ходили легенды. Поговаривали, что Некрасов из двустволки мог попасть в монету на лету, и в одиночку ходил на медведя.
Особенную любовь он питал к охотничьим собакам. Любовь эта появилась у Некрасова в раннем детстве, когда в тринадцать-четырнадцать лет он с отцом, завзятым охотником, уже гонял и травил зверя и, счастливо уставший, засыпал прямо в полях в обнимку с очередным Хватаем или Заветкой. Разумеется, как только у него появилась возможность, а это произошло уже в начале 1850-х годов, он сразу же завел не одну, а несколько легавых собак, породу в то время достаточно новую и модную. В приемную знаменитого журнала «Современник» к ничего не подозревавшему посетителю порой выбегало до десяти собак, практически не знавших тяжести хозяйской руки.
Возглавлял эту компанию пойнтер Оскар, уже пожилой и проводивший большую часть времени на турецком диване хозяина. Выгуливал их, или как тогда это называлось «вываживал», по унылым петербургским улицам единственный лакей Некрасова Василий, который называл Оскара «капиталистом», поскольку был уверен, что хозяин непременно положит на имя собаки деньги в банк, как каждый вечер утверждал Некрасов.
В начале пятидесятых годов у Некрасова появился черный английский пойнтер Раппо, грудастый и несколько коротконогий, который совершенно, если можно так выразиться, сел поэту на шею, ибо был невозможно ленив. Он сделал его героем своего малоизвестного романа «Тонкий человек». Раппо оставил след не только в романе, но и в переписке Некрасова с Тургеневым.
Скоро Раппо погиб от обжорства, и в конце июня 1857 года Некрасов привез из Англии очень дорогого щенка крупно-крапчатого пойнтера, названного им Нелькой. Нелька доставила немало хлопот Некрасову в пути, умудрилась выпрыгнуть в окно поезда и повредить лапки. Всю дорогу Некрасов выносил его на воздух на руках, а в Дерпте повел в «скотоврачебную клинику». Однако Нелька держалась молодцом, что дало хозяину повод писать Тургеневу: «Славный характер у собаки! Нельзя ее не полюбить, жаль будет, если из нее ничего не выйдет. «
Пока же сучка подрастала и обещала много, Некрасов охотился с другими собаками, в том числе с пойнтером Фингалом. Некрасов всегда не мог нахвалиться умом и хорошим характером Фингалушки. Но главное, поэт запечатлел своего любимца и в стихотворении «На Волге», и в любимых до сих пор всеми «Крестьянских детях»:

Теперь нам пора возвратиться к началу.
Заметив. Что стали ребята смелей,
«Эй, воры идут! — закричал я Фингалу. —
Украдут, украдут! Ну, прячь поскорей!»
Фингалушка скорчил серьезную мину,
Под сено пожитки мои закопал,
С особым стараньем припрятал дичину,
У ног моих лег — и сердито рычал.
Обширная область собачьей науки
Ему в совершенстве знакома была;
Он начал такие выделывать штуки,
Что публика с места сойти не могла.
Но точно удар прогремел над сараем,
В сарай полилась дождевая река,
Актер залился оглушительным лаем,
А зрители дали стречка.
Под крупным дождем ребятишки бежали
Босые к деревне своей.
Мы с верным Фингалом грозу переждали
И вышли искать дупелей.

m.vk.com