Достоевский и шизофрения

Сын лекаря Фёдор Михайлович Достоевский с детства был знаком с медициной, к услугам которой ему пришлось прибегать на протяжении большей части своей жизни. Писателя преследовали болезни разного рода, но одна из них, нанося урон физическому здоровью, позволила ему создать свой уникальный стиль письма.

Эпилепсия Достоевского, которая в ту пору именовалась «падучей», носила не генетический, а приобретённый характер. Биографы расходятся в определении времени, когда у писателя стали проявляться видимые признаки этого недуга.

Дочь Достоевского полагала, что первый припадок с обмороком у него случился в 19-летнем возрасте, когда пришло известие о смерти отца, а уже позднее произошло развитие болезни. Аналогичного мнения придерживался личный медик прозаика Яновский, считавший, что уже в юношеские годы его подопечный мог неожиданно потерять сознание на короткий срок.

Но брат литератора был уверен, что эпилепсия стала следствием стресса, испытанного им в 28-летнем возрасте, когда в декабре 1849 года его как участника оппозиционного «Кружка Петрашевского» приговорили к смертной казни и вывели на Семёновский плац для расстрела.

20 минут, проведённых в ожидании исполнения приговора, который в последнее мгновение был заменён ссылкой на каторгу, перевернули сознание будущего классика и оказали необратимые последствия на его психоневрологическое и физическое здоровье.

Ухудшение состояния

Поначалу Достоевский не придавал серьёзного значения болезни и шутливо называл её «кондрашкой с ветерком», но по мере учащения приступов, сопровождавшихся глубокими обмороками, конвульсиями по всему телу и потерей памяти, он стал относиться к ней серьёзно.

Этому не в малой степени способствовало немощное состояние после эпилептического припадка, когда в течение нескольких дней у него болели выворачивавшиеся при судорогах суставы и полученные при падении синяки.

В письме к Герасимовой он замечал: «Я выдержал три припадка моей падучей болезни, чего уже многие годы не бывало в такой силе и так часто. Но после припадков я по два, по три дня ни работать, ни писать, ни даже читать ничего не могу, потому что весь разбит, и физически, и духовно. ».

В среднем в месяц у Достоевского случался один приступ, но иногда наступали обострения, и они повторялись несколько раз к ряду, подрывая его силы. Но, к счастью, они не приводили к деградации личности, поскольку имели истероэпилепсическую природу, с характерными для неё беспорядочными мышечными сокращениями и криками о помощи.

О том, что скоро будет удар, он догадывался по галлюцинациям красного цвета и нарастающему колокольному звону, что позволяет современным врачам сделать предположение, о том, что у него были поражены височная извилина и затылочная область.

Творческое выражение

Свою болезнь писатель ни от кого не скрывал, и второй супруге Анне Григорьевне сообщил о ней уже на первом свидании. Кроме того он во всех подробностях описывал одолевавшие его мучительные приступы, педантично фиксируя их даты и последствия.

Позднее эти заметки нашли место в издаваемом им ежемесячном журнале «Дневник писателя», а испытанные на себе болезненные ощущения в мощной эмоциональной форме перенесены на страницы произведений.

Почти в каждом его романе есть персонаж, страдающий эпилепсией, описывая недуг которого Достоевский, проявлял высший пилотаж в постижении больной души, выступая в качестве непревзойдённого психопатолога.

Шизофрения?

Анализируя свидетельства современников, дневники, произведения и факты биографии Достоевского сегодняшние психиатры склоняются к версии, что он принадлежит к числу гениальных шизофреников, страдавших раздвоением личности.

По мнению Райнхарда Лаута, богобоязненный в жизни писатель находил психологическую отдушину в литературе, где его персонажи совершали преступления и нарушали нравственные правила. Но просыпавшийся голос совести, в конечном счете, заставлял его не оправдывать, а осуждать идеи, которыми руководствовались его герои, преступая закон.

Ища подтверждения для обоснования своей догадки, врачи ссылаются на высокую работоспособность Достоевского, который мог без перерыва писать несколько дней и ночей, и звуковые галлюцинации, предварявшие приступ эпилепсии.

Другой напастью Достоевского был геморрой, мучавший его с молодых лет, и обострявшийся каждую весну. Однажды, не совладав с болью, он упомянул о нём в переписке с Врангелем: «А теперь вот уже месяц замучил меня геморрой. Вы об этой болезни, вероятно, не имеете и понятия, каковы могут быть её припадки. Вот уже третий год сряду она повадилась мучить меня два месяца в году – в феврале и в марте. И каково же! Пятнадцать дней должен был я пролежать на моём диване и пятнадцать дней не мог взять пера в руки».

Диагноз Ризенкампфа

Среди биографического наследия Достоевского есть медицинская справка, выписанная ему военным врачом Ризенкампфом, который на основе внешнего осмотра, обнаружил у круглолицего и полненького в ту пору пациента сухой кашель, опухоль подчелюстных и шейных желёз, а также плохое состояние крови.

К счастью, его пессимистический диагноз оказался ошибочным, но мнительный Достоевский обегал ещё много врачей, чтобы развеять сомнения о своем тяжёлом состоянии.

Вполне возможно, что и в этом случае, отвлечься от дурных мыслей ему помогла игромания, прочно поймавшая писателя в свои сети. Будучи не в силах совладать с греховным азартом, он проигрывал в казино всё до последней копейки, попутно влезая в огромные долги.

Интересно, что в психиатрии игроманию неофициально называют «синдром Достоевского», который создал роман «Игрок», чтобы расплатиться по карточным векселям.

За 8 лет до кончины у Достоевского была диагностирована эмфизема, связанная с чрезмерным скоплением воздуха в лёгких.

Бронхиальная астма и постоянное неумеренное курение стали благодатной почвой для развития нового недуга, заставившего его лечиться в России сжатым воздухом и каждое лето совершать поездки на целебные источники немецкого курорта Эмс, поскольку петербуржский климат отрицательно сказывался на протекании заболевания.

Бросить курить или уменьшить потребление табака Достоевский наотрез отказался, и разорвавшаяся лёгочная артерия стала причиной его смерти на 59 году жизни.

russian7.ru

Достоевский и шизофрения

Эпилептический мир Фёдора Достоевского

… Кто-то сказал: — Наши дети становятся
американцами. Они не читают по-русски.
Это ужасно. Они не читают Достоевского.
Как они смогут жить без Достоевского?
На что художник Бахчанян заметил: —
Пушкин жил и ничего.
С. Довлатов.

Достоевского постигают. Как и всю классическую литературу, в большинстве своем. Но, если Тургенева и Гончарова читать скучно, то Достоевского, в силу своеобразного, ему одному присущего стиля изложения, тяжело. В это смысле он уступает лишь Кафке.
Оба писателя были знаковыми для своей эпохи. И оба болели психически. Кафка – шизофренией. А Достоевский – эпилепсией. Что отразилось и на содержании и на стиле.
То, что Достоевский болел эпилепсий, знают все. Это окололитературная прописная истина. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли. Гоголь уморил себя голодом. Ну, а Достоевский болел эпилепсией.
Болеть Достоевскому было предопределено.

В 1933 году М. Волоцкий опубликовал книгу «Хроника рода Достоевского 1506 – 1933 гг.».
Оказалось, что род мелкопоместных дворян Достоевских в силу каких-то непонятных воздействий явил миру много психически нездоровых людей. И все они были прямыми потомками Михаила Андреевича Достоевского – отца писателя. В их числе эпилептики, шизофреники, запойные пьяницы, самоубийцы.

Всего 113 человек; из 140 занесенных в семейную картотеку.
Им было в кого пойти.
М.А. Достоевский обвинял жену в супружеской неверности на том основании, что её последняя седьмая беременность протекала иначе, чем предыдущие. Искал под кроватями юных дочерей любовников. Жил сам и держал других в страхе перед грядущим обнищанием. Отличался крайней мнительностью.
После смерти жены М.А. Достоевский запил. Его потянуло на амурные подвиги.
Воспользовавшись удобным случаем, крестьяне убили сластолюбивого барина.
Сам Достоевский появление эпилепсии связывал с крайне неприятным, но довольно рутинным на каторге событием. Его выпороли за какую-то провинность в 1851 году.

Дочь писателя утверждала, что первые признаки заболевания у Достоевского появились после получения известия о гибели отца. Достоевскому в ту пору было 19 лет.
Фрейдисты усматривают в этом «комплекс вины».
С одной стороны бессознательное чувство ненависти и жажда мести. Михаил Андреевич в семье держался деспотом, и от него всем здорово доставалось. С другой – пресловутая цензура. И потеря сознания, как одна из форм защиты от крамольных мыслей и аморальных желаний.
Если верить близкому знакомому писателя доктору С.Д. Яновскому, эпилепсия у Достоевского проявила себя задолго до каторги.
Федор Михайлович Достоевский, — писал доктор, страдал падучею болезнью ещё в Петербурге и при том за три, а может и более лет до ареста его по делу Петрашевского, а, следовательно, до ссылки в Сибирь. Дело в том, что тяжелый этот недуг… падучая болезнь у Федора Михайловича в 1846,1847, 1848 годах обнаруживался в легкой степени. Сам больной, правда, смутно, болезнь свою сознавал и называл её обыкновенно кондрашкой с ветерком.

В эпилепсии многое зависит от точки отсчета. Для Достоевского такой точкой были судорожные припадки. Они, действительно, появились не то на каторге; не то немного позднее, на поселении.
Но до этого были какие-то «нервные явления» в подростковом возрасте. Обмороки (один обморок, случившийся во время знакомства с известной петербургской красавицей, имеет большую литературу). Специфические «головные дурноты», боязнь летаргии, мучительная тоска; и, наконец, «приступы».
Вот как описывает один из «приступов» доктор С. Д. Яновский:
… в июне 1847 года… был первый сильный припадок болезни, который сопровождался страшным приливом к голове и необыкновенным возбуждением всей нервной системы. Федор Михайлович был в страшно возбужденном состоянии и кричал, что он умирает… пульс у него был более 100 ударов и чрезвычайно сильный; голова прижималась к затылку, и начинались конвульсии… Яновский видел несколько таких приступов. Один из них угрожал «серьез-
ной опасностью жизни».

Ещё были свойства характера. Взрывоопасная смесь качеств, придающая некоторым эпилептикам особый, им лишь одним присущий шарм.
По словам Авдотьи Панаевой Федор Михайлович «… приходил… с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить… всю желчь душившую его».
Однажды Достоевский чуть было не убил жену, когда та вздумала пошутить над ним, сказав, что у неё в медальоне хранится портрет любовника; (соль шутки заключалась в том, что Анна Григорьевна, слово в слово, воспроизвела эпизод, взятый из романа мужа).
Многие русские писатели, начиная с Гаврилы Державина, играли в карты и проигрывались, что называется, « в пух и прах». Но у Достоевского тяга к рулетке выходила за рамки обычного азарта.
Это была, — писала А.Г Достоевская, — не простая слабость воли, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может.
Достоевский, как ему казалось, разработал универсальную систему игры. Он верил в неё абсолютно, несмотря на постоянные проигрыши. И ставил на кон всё. Забирал у жены последние деньги. Закладывал вещи. Залазил в долги…

Письма Достоевского к жене, это и крик отчаяния, и уничижительное самобичевание, и горячечная мольба о помощи: Аня милая, друг мой, — писал Достоевский, — прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл! Аня, милая, я хуже, чем скот!
С годами, когда психическое состояние Достоевского улучшилось, он совершенно охладел к игре.
Связанные с игрой впечатления освобождали Достоевского от других, куда более тягостных, вызванных болезнью переживаний.
У части эпилептиков появлению судорожных припадков предшествует аура – последнее, что чувствует больной перед тем, как потерять сознание. У Достоевского это было ощущение невероятного блаженства.
Критик Н.Н. Страхов писал с его слов: На несколько мгновений я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии, и о котором не имеют понятия другие люди.. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь.

Н.Н Страхову вторит математик Софья Ковалевская. Достоевский был вхож в дом её родителей. Вы все здоровые люди, — рассказывал Достоевский, не подозреваете, что такое счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан, нет! Он не лжет. Он действительно был в раю в припадке падучей, которой страдал, как и я. Не знаю, длится это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него. Достоевский безмерно страдал от эпилепсии. После припадков он становился ужасно капризным, раздражительным, требовательным. Его всё задевало, сердило, трогало.
Его нередко тянуло на скандал, — вспоминала А.Г. Достоевская. – Федя бранился, зачем аллеи прямы, зачем тут пруд, зачем — то, зачем – другое.

В эти минуты Достоевский казался себя преступником, совершившим ужасное злодеяние. И он мучался этим. Ещё были тоска и страх смерти.
Достоевский путал имена, фамилии, даты. Не узнавал знакомых.
Судорожные припадки у Достоевского наблюдались часто. Нередко они провоцировались внешними факторами – психическим перенапряжением, неприятностями, сменой погоды, приемом спиртного (Достоевский в зрелые годы пил мало и, когда ему пришлось, по случаю, выпить бокал шампанского, у него развился тяжелейший «двойной» эпилептический припадок).
Ещё один тяжелый эпилептический припадок возник у Достоевского в постели, вскоре после венчания.
Его первая жена Мария Дмитриевна Исаева была шокирована этим до крайности. Что наложило свой отпечаток на их дальнейшую, невероятно трудную совместную жизнь.
В своих воспоминаниях Н.Н Страхов рассказывает об эпилептическом припадке Достоевского, который ему пришлось увидеть.

Это было, вероятно, в 1863 году… Поздно, в часу одиннадцатом, он зашел ко мне, и мы оживленно разговорились… Федор Михайлович очень оживился и зашагал по комнате… Он говорил что-то высокое и радостное Одушевление его достигло высшей степени… Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное… Вдруг, из его открытого рта вышел странный протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол среди комнаты. Вследствие судорог тело только вытягивалось, да на углах губ показалась пена. Через полчаса он пришел в себя.
И, тем не менее, Достоевский дорожил эпилепсией. Он видел в ней непременное условие и писательского, и (последнее для Достоевского было особо значимо) пророческого дара.

Достоевский был пророком по складу характера, по темпераменту, по присущим ему интуитивным качествам. А когда читал Достоевский, — писал историк литературы С.А.Венгеров, — слушатель, как и читатель кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял своё «я» и весь был в гипнотической власти этого изможденного старичка, с пронзительным взглядом беспредметно уходящих куда-то глаз, горевших мистическим огнем, вероятно, того блеска, который некогда горел в глазах протопопа Аввакума.
Эпилептический опыт Достоевского нашел свое отражение в его творчестве. Отсюда клинически правдоподобные описания переживаний эпилептиков героев его повестей и романов.

Хрестоматийный князь Мышкин. И проявлениями заболевания, включая специфическую ауру, и высказываниями, князь чем-то похож на Достоевского Он, по сути, его alter ego.
Ещё Смердяков («Братья Карамазовы»); Лебядкина, Кириллов, Ставрогин («Бесы»); Ордынов и Мурин («Хозяйка»); Нелли («Униженные и оскорбленные)…

И дело не столько в естественном для писателя желании воплотить пережитое.
Люди дюжинные, и мыслящие, и ведущие себя обыденно, были бы лишними в романах Достоевского, где всё происходит на грани возможного. Где предчувствие апокалипсического ужаса открывает в человеке спрятанные где-то глубоко свойства и качества.
Другое дело психически больные с их расколотым сознанием. И нестандартным, в силу этого, видением происходящего.
Говоря о Достоевском, как о пророке, имеют в виду три свойства.
В своих романах Достоевский первым обратил внимание на кризисное состояние мировой цивилизации и надлом в общественном сознании.
В революционном «бесовстве» его времени Достоевский увидел прообраз будущих катастроф и потрясений.
И, наконец, именно он заговорил об особом предназначении русского народа. И о евреях, точнее «жидах», стоящих у русского народа на пути и препятствующих выполнению исторической миссии.

Слово «жид», сколько я помню себя, — писал Достоевский, — я упоминал всегда для обозначения известной идеи – «жид, жидовщина, жидовское царство». Влияние Достоевского на мировую культуру признавалось, хоть и с оговорками.
О пророчествах, содержащихся в романе «Бесы», заговорили после развала Советского Союза.
До этого Достоевского ругали за несозвучие. Сам Ленин назвал его «архи — скверным».
Что же до «нравственных поисков» Достоевского; то поиски эти, густо замешанные на махровом антисемитизме и шовинизме, обрели поклонников и интерпретаторов.
И если рассуждения о «всеотзывчивости» и «всечеловечности» русского народа; о его способности к «примирительному взгляду на чужое», об особом призвании России, охотно цитируются философствующими интеллектуалами; антисемитские высказывания дошли до широких масс (« чего уж там, сам Достоевский писал…»).

Справедливости ради, Достоевский антисемитом себя не считал. И обижался, когда его обвиняли в этом. Всего удивительнее мне то, — писал Достоевский, — как и откуда я попал в ненавистники еврея, как народа и нации… в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают.
Знакомый тезис – «все друзья – евреи».
Антиеврейская настроенность части больших русских писателей хорошо известна. Стихи Пушкина, проза Гоголя, письма Куприна, дневники Булгакова…
Но это антисемитизм бытовой. Следствие полученного воспитания, среда общения, какие-то личные обиды и т. д.
Антисемитизм Достоевского – идейный. Это составная часть его миропонимания.
Что сформировало взгляды Достоевского, что определило их направление? Однозначного ответа не существует.

Это и лагерный опыт. Общение с народом. Народом довольно специфическим. Криминализированным, в большинстве своём. И тем не менее.
И эпилепсия. У эпилептиков, иногда появляются внезапно какие-то совершенно новые идеи. Пресловутый Einfall – «внезапное вторжение».
Ни с того, ни с сего, снизошло и озарило.
Потом особенности мышления, Тоже эпилептического. Тугоподвижного и вязкого.
Обращает на себя внимание слабость доказательной базы.
Факты, которыми оперирует Достоевский, частью своей не проверены, частью подтасованы.
Достоевского подводит принцип.
Дело в том, что люди одержимые какой-то одной, чрезвычайно важной для них идеей (в психиатрии такие идея принято называть сверхценными); берут в расчет все, что во благо и отвергают противоречащее.
Так Гегель, когда кто-то заметил, что его взгляды на мир не вполне соответствуют действительности, ни мало не сумняшеся, заявил: — «тем хуже для действительности».

В поисках аргументов Достоевский фальсифицировал отдельные положения Талмуда (в этом его одним из первых уличил религиозный философ В.Соловьев). Подтасовывал исторические факты. Лицедействовал и блажил на манер Фомы Фомича Опискина – героя его повести « Село Степанчиково и его обитатели».
Недаром критик Н.К. Михайловский отождествлял образ Опискина с самим писателем.
Рассуждения больших писателей, связанные с общественными событиями, намного слабее их творчества.
«Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя; пресловутое «толстовство» Толстого; национальная идея» Достоевского.
Но именно они, эти рассуждения, находят распространителей и последователей. Особенно в смутные времена, когда растет спрос на пророков.
Когда-то Достоевский плакал от избытка чувств, читая книгу Иова. Позднее самого Достоевского постигали, как нечто очень важное, нечто крайне необходимое для духовного становления.
Сейчас, едва ли кто-нибудь всерьез будет утверждать, что он целую ночь читал Достоевского и проснулся обновленными. Другие времена, другие нравы.
Достоевский — наше прошлое. Пласт нашей культуры. Хоть и с душком. Мы к этому душку привыкли. В нашем прошлом многое попахивало
Смогут ли наши дети жить без Достоевского? Наверное, смогут. «Пушкин жил. И ничего».

berkovich-zametki.com

Шизофрения

Если взять на себя смелость назвать загадочным заболеванием эпилепсию, то шизофрения загадочна в кубе, если не в тридцатой степени. Наверное, иначе и быть не может, если речь идет о психическом заболевании. Ведь оно касается самого сложного, что существует в этом мире, — душевной жизни человека.

Эпилепсия, пусть медленно, но все же открывает медикам свои тайны. Что же касается шизофрении, то здесь, кажется, все наоборот — чем дальше, тем больше загадок и проблем.

В повседневной жизни часто приходится слышать: «Да что с него взять, он — шизофреник!». Если «проявить» смысл этой фразы, то она может означать только одно: «Он мне не нравится». Но при чем же здесь шизофрения?!

Подобная ситуация нелепа потому, что подлинная шизофрения нередко совершенно незаметна для неспециалистов. За примером далеко ходить не надо. Включаешь телевизор и видишь безнадежно больного человека. При этом окружающие его, совершенно здоровые люди, могут часами рассуждать о незаурядности подобной личности. Другие же втайне потешаются над больным человеком. Но что же тут смешного? Или людям приятно лишний раз осознать себя здоровыми?

Проблема взаимоотношений психически больных и здоровых людей (тонкая грань разделяет тех и других) очень сложна. Первым, кто поставил ее, был Федор Михайлович Достоевский. Сотворенная им пара Ставрогин и Верховенский младший из «Бесов» — блестящий пример того, как мысли абсолютно больного человека претворяются в жизнь абсолютно здоровым подлецом. По уровню художественной значимости эта пара сравнима разве что с другой — Шариков и Швондер из «Собачьего сердца» Булгакова.

А был ли Ставрогин болен? Да, в этом можно не сомневаться. Задолго до того, как наука стала активно разрабатывать проблему шизофрении, Достоевскому удалось создать классический образ больного этим недугом. Психическое заболевание человека никогда не диагностируется по одному какому-либо признаку. Диагноз «собирается» подобно сложной мозаике, которая состоит из многих деталей, достаточно точно подходящих друг к другу. При этом и лишних «деталек» не должно быть. И с этой задачей писатель справился блестяще! Николай Ставрогин, уехавший из материнского дома нежным и любящим сыном, вдруг резко и внезапно становится совершенно другим человеком. До его матери начинают доходить сведения о каких-то диких кутежах, в которых обнаруживается не только неслыханная дерзость ее сына, но и абсолютно непонятная, никак не объяснимая жестокость. Все это чрезвычайно напоминает типичное для шизофрении начало заболевания, называемое еще «шубом». (Отсюда происходит и название «шубообразной» шизофрении.)

Часто приходится сталкиваться с «народным» и абсолютно неверным объяснением происхождения этого термина: болезнь-де, как шуба обволакивает человека, притупляя остроту восприятия им окружающего мира, от чего он и становится на редкость замкнутым и холодным. Действительно, большинство шизофреников необыкновенно замкнуты и холодны, но шуба здесь ни при чем. Упомянутый термин происходит от немецкого слова, означающего ступеньку. Этим самым подчеркивается, что после каждого болезненного приступа человек все более и более деградирует, как бы «спускаясь» по некоей лестнице. Именно таким и предстает Николай Ставрогин по возвращении в родной город. Он не отрицает произошедших в Петербурге событий, но и не желает снизойти до их объяснения. Следует понимать, что это уже результат болезненного восприятия мира.

Затем в городе разыгрывается жуткий и нелепый скандал. Николай Ставрогин проводит за нос одного из весьма почтенных жителей городка, который говорил всем и каждому, что «его за нос не проведут». Причем делает это Ставрогин в самом прямом, а вовсе не в переносном смысле этого слова! Призванный к градоначальнику для объяснений, Ставрогин кусает его за ухо. Достоевский подчеркивает, что во время всех этих событий его герой находится в каком-то как бы рассеянном состоянии. Он довольно спокойно дает себя арестовать и только ночью, находясь в заключении, внезапно исторгает такой фонтан совершенно неожиданного буйства, что все, наконец, с облегчением понимают, что эти его поступки — суть проявления болезни.

Обстоятельства описанного скандала о многом говорят врачу-психиатру. Уже в нашем веке швейцарским врачом Эрвином Блейлером были описаны особенности мышления больных шизофренией, заключающиеся в их странной

www.wikiznanie.ru

Обсуждения

Тихая Шизофрения

11 сообщений

Долго копировать, просто оставлю ссылку здесь. если интересно http://vk.com/topic-27955292_25699345

лизавета Саввин
ЧТО ТАКОЕ ШИЗОФРЕНИЯ?

Все знают, что такое шизофрения. По крайней мере, девять человек из десяти с уверенностью подтвердят это утверждение. Если же расспросить их подробнее, то окажется, что они либо не знают ничего, либо имеют не совсем правильное представление об этой теме.

Что такое шизофрения? Какое место проблема шизофрении занимает в нашей каждодневной жизни? Является ли она только медицинской или, в большей степени, социальной проблемой? Обсуждение этого и массы других вопросов помогут нам понять, надо ли бояться шизофрении, сторониться людей страдающих этим душевным недугом. Как к ним относиться и вести себя, сталкиваясь с ними лицом к лицу?

Начнем с главного вопроса: является ли шизофрения — болезнью или способ восприятия реальности с другой, чуждой нам точки зрения? Не удивляйтесь, этот вопрос на самом деле допустим. Неоднократно высказывались идеи о том, что природа таким образом «ищет» новые пути развития, «создавая» парадоксальные ходы.

Можно предположить, что первая обезьяна, решившая сбить кокос с пальмы камнем, чем-то отличалась от других собратьев. Хотя такой подход, безусловно, весьма спорный, пока не имеющий подтверждения, мы, все же, говорим об этом для того, чтобы предостеречь от некорректного, избегающего, презрительного отношения родных, знакомых и общества в целом к людям, страдающим шизофренией.

Чтобы избавить их от заведомого отношения к ним, как к людям второго сорта. Возможно, они являются особыми созданиями природы, в чем-то избранными, исключительно талантливыми, а в чем-то ущемленными и страдающими от этого.

m.vk.com

«Двойник»: русская шизофрения

Шедевр Достоевского экранизирован британцами с участием голливудских звезд — он превратился в современную историю раздвоившегося офисного работника

Посмотреть, как англичане и американцы обходятся с одним из немногих российских успешных экспортных продуктов — писателем Dostoevsky, — можно прямо сейчас в кинотеатрах. Там с прошлой недели идет «Двойник» — британская экранизация одноименной повести Федора Михайловича. Новую версию господина Голядкина играет звезда «Социальной сети» Джесси Айзенберг. Девушку мечты в платочке, которую он мучительно вынюхивает в темных кафкианских лабиринтах фильма, — Миа Васиковска, больше всего известная как последнее воплощение Алисы в Стране чудес.

Справка: «Двойник» (The Double; Великобритания, 2013) — перенесенная в условную (больше похожую на альтернативную историю) Европу конца ХХ века одноименная повесть Достоевского. В жизни робкого служащего появляется двойник, пользующийся популярностью у начальства и женщин. Реж. — Ричард Айоади («Субмарина»). В ролях — Джесси Айзенберг («Социальная сеть»), Миа Васиковска («Алиса в Стране чудес», «Джейн Эйр»). 12+

Сотрудник занятой суетливым производством цифр и бумаг корпорации Саймон Джеймс уже 7 лет работает на одном месте — но его до сих пор не может запомнить в лицо охранник на входе. Саймон влюблен в девушку, которая работает в его конторе копировщицей и (по логике сна, где коллеги, одноклассники и родственники, живые и мертвые часто оказываются в одном месте) живет в доме напротив, окно в окно. Но наибольшая близость, которой достигает с соседкой Саймон, — копание в ее мусоре, а также подглядывание за ней, одиноко спящей, в подзорную трубу. Саймону лет тридцать, но его мать почему-то уже умирает в дряхлости и маразме в доме престарелых. «Вы знаете, что тут у людей есть оружие?» — в тревоге спрашивает герой у санитара, заметив у одной полоумной старушки антикварный кинжал. «Да», — отвечает тот и показывает пистолет под халатом.

От тихого прозябания и вуайеристских утех героя отвлекает нервное потрясение: в конторе появляется новый сотрудник по имени Джеймс Саймон. Он — точная копия Саймона Джеймса вплоть до серого дедовского пиджака, но отличается самоуверенностью и обаянием.

Начальство и девушки его сразу обожают. Джеймса Саймона хвалят за успехи Саймона Джеймса, Саймона Джеймса ругают за косяки Джеймса Саймона. Пользуясь свой неотличимостью (которой никто не удивляется), двойник пролезает во все уголки тесной и пыльной жизни Саймона, забирая у него все — и даже ключи от квартиры.

Взяв у Достоевского завязку и кое-какие косточки из сюжетного скелета (например, и там, и там стартовым сигналом к срыву в безумие и абсурд становится неприятный инцидент на корпоративе), «Двойник» радикально меняет эпоху и декорации, заимствуя из всего, что происходило в мире в следующие полтора века после выхода в печать «Двойника».

Вместо мокротного Петербурга тут — хмурое, душное нечто похожее на Европу или США 80-х годов, — но явно прожившую какую-то альтернативную историю. Это — конец ХХ века, каким его мог представлять, скажем, Франц Кафка.

Кафка вообще и экранизация его «Процесса» Орсоном Уэллсом в частности обязательно упоминается во всех интервью и рецензиях, посвященных «Двойнику». Другие признанные источники вдохновения — «Бразилия» Терри Гиллиама и «Жилец» Романа Поланского. О «Жильце» без Кафки, впрочем, тоже не поговоришь, ну а Поланский лет двадцать назад сам собирался экранизировать «Двойника». При желании в «Двойнике» можно разобрать эхо бессчетного количества других антиутопий и хроник безумия. Герои застывают в позах (и красках) с картин Рене Магритта. В их мире, кажется, всегда ночь, весьма скупо подсвеченная, — при этом нет сомнения, что даже когда Саймон выбирается на улицу, он, как в «Альфавилле» или «Метрополисе», так и остается в замкнутом пространстве, и над головой не небо, а потолок.

Достоевский написал «Двойника» за 154 года до того, как кинозрители ахнули в финале «Бойцовского клуба». За несколько лет до Достоевского о такого же рода раздвоении душ написал рассказ «Вильям Вильсон» Эдгар По, а до этого тема прямо-таки цвела у немецких романтиков. Ко всей многоэтажной библиотеке на классическую тему зловещего близнеца, который воплощает все, что герой не хочет признавать в себе, новый «Двойник» вроде бы ничего особенного не добавляет. Как и ко всем вышеперечисленным предшественникам — от «Процесса» до «Жильца» (на которого «Двойник» особенно сильно похож).

Впрочем, корыстным клоном и бледным паразитом его никак не назовешь. Это отлично сделанный фильм.

Во-первых, пугающе завораживает тщательно сконструированный в нем больной безумный мир, скрежещущий и грохочущий некрашеным железом поездов в метро, стрекотом помесей компьютера с арифмометром.

Это не просто декорации — тут тьма остроумных и убедительных находок: даже логика и визуальный язык шоу в местных пузатых телевизорах тут другие. Во-вторых, тут есть на что посмотреть в актерском плане: обоих Саймонов лихо играет Джесси Айзенберг, двойник Марка Цукерберга из «Социальной сети», симпатичный молодой человек с лицом млекопитающего из семейства водосвинковых. В-третьих, это просто увлекательная история, вибрирующая от абсурдного нервного смеха и ловко выдерживающая свою двойственность: мы так и не будем уверены окончательно, безумен ли герой или мир вокруг него.

Чтобы оценить два последних достоинства в полной мере, стоит отметить, что в «Победе» есть недублированные сеансы «Двойника» с субтитрами.

Но смешащий и местами леденящий во время просмотра «Двойник» — в отличие от, скажем, того же «Жильца» или «Процесса» — не забирается зрителю под кожу на всю оставшуюся жизнь.

m.afisha.ngs.ru