Гляжу на будущность с боязнью жанр

Онлайн игры,тренажеры,презентации,уроки,энциклопедии,статьи

М.Ю. Лермонтов. Анализ стихотворения «Гляжу на будущность с боязнью…»

Это стихотворение написано М.Ю.Лермонтовым в начале 1838 года и интонационно и своим настроем вырастает из написанного чуть ранее великолепного, как впрочем всё у этого гениального человека, произведения «Моё грядущее в тумане…». Невозможно удержаться, чтобы не процитировать оба стихотворения:

Моё грядущее в тумане…

Моё грядущее в тумане,

Былое полно мук и зла…

Зачем не позже иль не ране

Меня природа создала?

К чему творец меня готовил,

Зачем так грозно прекословил

Добра и зла он дал мне чашу,

Сказав: «Я жизнь твою украшу,

Ты будешь славен меж людей. »

И я словам его поверил,

И, полный волею страстей,

Я будущность свою измерил

Обширностью души своей.

С святыней зло во мне боролось —

Я удушил святыни голос,

Из сердца слезы выжал я.

Как юный плод, лишенный сока,

Оно увяло в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

Тогда, для поприща готовый,

Я дерзко вник в сердца людей

Сквозь непонятные покровы

Приличий светских и страстей.

(1836 или 1837)

Гляжу на будущность с боязнью

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Придет ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упований и страстей,

Поведать — что мне бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную

Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь другую,

Молчу и жду: пора пришла.

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята

Душа усталая моя;

Как ранний плод, лишенный сока,

Она увяла в бурях рока

( 1838)

Добра и зла он дал мне чашу,

Сказав: «Я жизнь твою украшу,

Ты будешь славен меж людей. »

И он, поэт, не сомневается в своей избранности и праве на славу, кто как не он сам знает на что он способен:

И я словам его поверил,

И, полный волею страстей,

Я будущность свою измерил

Обширностью души своей.

Но какая горечь сквозит в последующих словах Лермонтова, поистине обнажающих тончайшую его натуру, вынужденную идти на жертвы:

С святыней зло во мне боролось —

Я удушил святыни голос,

Из сердца слезы выжал я.

Как юный плод, лишенный сока,

Оно увяло в бурях рока

И теперь, с тяжелейшей ношей, мягко опущенной на его далеко не могучие плечи Создателем, с глазами не знающими слёз и сердцем не ведающим трепета поэт стоит, словно на утёсе под которым бушует море страстей человеческих:

Тогда, для поприща готовый,

Я дерзко вник в сердца людей

Сквозь непонятные покровы

Приличий светских и страстей.

Это произведение создано в 1836-37 г. Скорее всего ещё до бурных событий, связанных с появлением Михаила Лермонтова со стихотворением «Смерть поэта(Погиб поэт-невольник чести…) «, произведшего фурор, скандал и сравнимое с эффектом разорвавшейся бомбы! Но мотив вселенского одиночества, фатализма и горечи, настоенной на едва уловимой иронии — был присущ Лермонтову в полной мере (тем более, что его поэтический, если можно так выразиться стаж составлял к этим годам почти десять лет).

И вот прошёл почти год с бурных событий февраля 1837 года : арест, перевод из гвардейского гусарского полка в Петербурге в драгунский, находившийся в Грузии, знакомство с разными людьми, возвращение хлопотами бабушки обратно в столицу. Лермонтов пишет «Гляжу на будущность с боязнью…» и сравнивая его с проанализированным выше стихотворением «Моё грядущее в тумане…» испытываешь лёгкое изумление произошедшими за столь короткий срок метаморфозами. Язык Лермонтова стал ещё более безупречен, строфы достойны восхищения:

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Но помимо поэтического совершенства отчётлива и осязаема глубина и умудрённость Лермонтова-поэта (что кажется невероятным, учитывая возраст Михаила Юрьевича -23 года. ). В такие минуты с горечью понимаешь справедливость слов Толстого: » Вот кого жаль, что так рано умер! Что бы сделать он мог! «. Однако, как говорится, история не терпит сослагательного наклонения. Созданного Лермонтовым за 15(!) лет творчества иным не достичь и за 50…

Возвращаясь к произведению «Гляжу на будущность с боязнью…» не покидает ощущение усталого фатализма поэта. Да он «боится» будущего, но не собирается сворачивать со своей стези:

Земле я отдал дань земную

Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь другую,

Молчу и жду: пора пришла.

Увлекаемый своей судьбой поэт не питает никаких иллюзий, мир для него лишён очарования и пасторальности, но нет в душе его и ожесточения:

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята

Душа усталая моя;

Как ранний плод, лишенный сока,

Она увяла в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

Он ранний плод… «Слишком раннюю утрату и усталость испытать мне в жизни довелось…» — какая невероятная, почти хрустальная перекличка спустя без малого сто лет…

kid-mama.ru

«Гляжу на будущность с боязнью»

И. Б. Роднянская Лермонтовская энциклопедия / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); Науч.-ред. совет изд-ва «Сов. Энцикл.»; Гл. ред. Мануйлов В. А., Редкол.: Андроников И. Л., Базанов В. Г., Бушмин А. С., Вацуро В. Э., Жданов В. В., Храпченко М. Б. — М.: Сов. Энцикл. , 1981

Смотреть что такое «»Гляжу на будущность с боязнью»» в других словарях:

Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на прошлое с тоской — Гляжу на будущность съ боязнью, Гляжу на прошлое съ тоской. М. Ю. Лермонтовъ. „Гляжу“. 1841 г … Большой толково-фразеологический словарь Михельсона (оригинальная орфография)

«Моё грядущее в тумане» — «МОЁ ГРЯДУЩЕЕ В ТУМАНЕ», элегич. медитация Л. (1836 37?), одно из первых обращений к теме бесперспективности будущего, развитой в стих. «Гляжу на будущность с боязнью. » и «Дума». В отличие от последних эта тема раскрывается здесь в сугубо… … Лермонтовская энциклопедия

Консовский, Алексей Анатольевич — Алексей Консовский Имя при рождении: Алексей Анатольевич Консовский Дата рождения: 15 (28) января 1912(1912 01 28) … Википедия

гляде́ть — гляжу, глядишь; деепр. глядя и глядя, (народно поэт. и обл.) глядючи; несов. 1. (сов. поглядеть) (деепр. глядя и глядя). Устремлять, направлять взгляд, иметь глаза направленными на кого , что л. или куда л.; смотреть. Глядеть вдаль. Глядеть в… … Малый академический словарь

ана́фора — ы, ж. лит. Стилистический прием, состоящий в повторении одних и тех же слов, предложений, звуков в начале смежных или близко расположенных друг к другу строк, строф или фраз; единоначатие; например: Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на прошлое … Малый академический словарь

глядеть — гляжу, глядишь; глядя и глядя. (нар. разг.) глядючи; нсв. Разг. 1. деепр.: глядя и глядя. (св. поглядеть). Устремлять, направлять взгляд на кого , что л. или куда л.; смотреть. Г. на дорогу, на доску, на экран. Г. в окно. Г. на себя. Г. в зеркало … Энциклопедический словарь

глядеть — гляжу/, гляди/шь; гля/дя и глядя/, (нар. разг.), гля/дючи; нсв.; разг. см. тж. глядя на, не глядя на, глядя по, того и гляди, гляди … Словарь многих выражений

«Дума» — «ДУМА», стих. зрелого Л. (1838), обнажающее обществ. духовный кризис последекабрьского поколения; оно замыкает предшествующие нравств., социальные и филос. искания поэта, подводит итог прошлому душевному опыту, отражая бесцельность личных и… … Лермонтовская энциклопедия

анафора — ы; ж. [греч. anaphora]. Лит. Стилистический приём, состоящий в повторении одних и тех же слов, предложений, звуков в начале смежных или близко расположенных друг к другу строк, строф или фраз (например: Гляжу на будущность с боязнью, Гляжу на… … Энциклопедический словарь

dic.academic.ru

«Гляжу на будущность с боязнью…» М. Лермонтов

«Гляжу на будущность с боязнью…» Михаил Лермонтов

Гляжу на будущность с боязнью,
Гляжу на прошлое с тоской
И, как преступник перед казнью,
Ищу кругом души родной;
Придет ли вестник избавленья
Открыть мне жизни назначенье,
Цель упований и страстей,
Поведать — что мне бог готовил,
Зачем так горько прекословил
Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную
Любви, надежд, добра и зла;
Начать готов я жизнь другую,
Молчу и жду: пора пришла;
Я в мире не оставлю брата,
И тьмой и холодом объята
Душа усталая моя;
Как ранний плод, лишенный сока,
Она увяла в бурях рока
Под знойным солнцем бытия.

Анализ стихотворения Лермонтова «Гляжу на будущность с боязнью…»

Время написания стихотворения «Гляжу на будущность с боязнью…» до сих пор точно не определено. При этом существует несколько базовых версий от разных исследователей творчества Лермонтова. Литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум относил произведение к 1837 году. Он упоминал период, когда Михаил Юрьевич находился под арестом, связанным с расследованием дела о «Смерти поэта». Ираклий Луарсабович Андроников в качестве времени написания рассматриваемого текста указывал 1838 год. Мнение подкреплено тем, что автограф расположен на одном листе с «Кинжалом» и посвящением к «Тамбовской казначейше». Кстати, датировка обоих произведений также предположительна.

Не могут прийти к единому мнению литературоведы и по поводу трактовки стихотворения. Точно ясно одно – «Гляжу на будущность с боязнью…» представляет собой отражение напряженной внутренней ситуации, в которой находится лирический герой. У него впереди – возможные кардинальные перемены в жизни. Перед тем, как они свершатся, ему необходимо подвести промежуточный итог. Понять, к чему удалось прийти, что достигнуто. Ключевые вопросы – о какой будущности идет речь и что за другую жизнь имеет в виду Лермонтов? Некоторые специалисты по творчеству Михаила Юрьевича находят здесь ярко выраженную тоску по идеалу и нравственному обновлению. Другие литературоведы трактуют будущность как загробную жизнь, конец земного существования.

Второе толкование на первый взгляд кажется более верным. В стихотворении превалирует интонация меланхоличной безнадежности. В финале появляется образ «раннего плода, лишенного сока», символизирующий «увядшую» душу. Подобная метафора встречается и в других произведениях Лермонтова. В стихотворениях «Он был рожден для счастья, для надежд…» (1832) и «Дума» (1838) говорится о плоде, «до времени созрелом». В качестве главного аргумента против восприятия будущности как финала земного существования приводится первая часть анализируемого текста. Для нее характерна настолько сильная заинтересованность в грядущих событиях, настолько эмоциональные вопросы к жизни, что думать о пассивном приятии близкого конца не приходится.

В стихотворении «Гляжу на будущность с боязнью…» Лермонтов с удивительной психологической точностью показал пограничный момент, отличающийся остротой, мучительностью. Попав в сложнейшую ситуацию, лирический герой пытается осмыслить прошлое и настоящее, приподнять завесу тайны над будущим.

pishi-stihi.ru

Гляжу на будущность с боязнью жанр

(от греч. Elegéia, от élegos — жалобная песня), лирический жанр, в античной поэзии первоначально представлял собой погребальные песнопения; затем, в лирике Тибулла, Проперция, Овидия преобладающей становится любовная тематика. В античной лирике писалась особым размером — элегическим дистихом (двустишиями, состоящими из гекзаметра и пентаметра). В течение XVIII в. в русской поэзии интерес к Э. постепенно усиливался; эволюция жанра шла в направлении все большей лиризации, усиления автобиографизма в изображении лирической ситуации и героя. Э. постепенно уменьшается в объеме; из нее уходит описательно-повествовательный элемент; оформляется композиционный параллелизм «картина природы» — «лирическое переживание героя», что в конечном итоге позволяет разработать характерный для Э. как лирического жанра «пейзаж души». Расцвет элегического жанра в России приходится на первые десятилетия XIX в.; в творчестве В.А. Жуковского, К.Н. Батюшкова, а затем А.С. Пушкина, Е.А. Баратынского и др. разрабатываются основные поэтические приемы Э., детализируются оттенки чувств, ею выражаемых; Э. становится тончайшим инструментом психологического анализа, приобретает черты философской, медитативной лирики, глубоко и полно воплощающей миросозерцание современного человека.

В лирике Л. элегия занимает значительное место, как в ранний, так и в зрелый период творчества. Собственно жанровое определение «Э» дано всего двум его ст. — «О! если б дни мои текли…» (1829) и «Дробись, дробись, волна ночная…» (1830), однако элегическое начало в полной мере реализовано в гораздо большем количестве ст.: «Цевница» (1828), «К гению» (1829), «Письмо» (1829), «Наполеон» (1829), «Весна» (1830), «Ночь» (1830), «Одиночество» (1830), «Еврейская мелодия» (1830), «Оставленная пустынь предо мной…» (1830), «Кладбище» (1830), «1830. Майя. 16 число», «Смерть» (1830), «1831-го июня 11 дня», «Сижу я в комнате старинной» (1831), «Святая Елена», «Блистая, пробегают облака» (1831), «Видение» (1831), «Сентября 28», «Ужасная судьба отца и сына…», «Настанет день — и миром осужденный…», «Унылый колокола звон…», «Я видел тень блаженства…», «1831 января», «Подражание Байрону», «Хоть давно изменила мне радость…», «Смерть» («Оборвана цепь жизни молодой…»), «Сон» («Я видел сон, прохладный гаснул день…»), «Из Андрея Шенье…», «Смерть Поэта» (1837), «Когда волнуется желтеющая нива» (1837), «Гляжу на будущность с боязнью» (1838), «Дума» (1838), «Памяти А.И. О го» (1839), «И скучно, и грустно…» (1840, «Как часто, пестрою толпою окружен…» (1840), «Сон» (1841), «Выхожу один я на дорогу…» (1841) и др.

В некоторых Э. Л. заметно влияние поэтов-предшественников; особенно это касается ранних элегических опытов поэта. Так, исследователи отмечали влияние символики К.Н. Батюшкова и Е.А. Баратынского в «Цевнице», влияние своеобразных «общих мест» Э. Батюшкова — Жуковского в ст. «О! если б дни мои текли…», мотивы Пушкина — в Э. «Дробись, дробись, волна ночная…», мотивы Пушкина, Батюшкова, Жуковского — в ст. «Смерть Поэта» и др.

Основой элегической картины мира в лермонтовских ст., связанных с традицией жанра Э., оказывается романтическая антитеза мечты и реальности. Она может приобретать различные очертания — скажем, в Э. «1829 г. «О! если б дни мои текли» возникает противопоставление мечты о счастливом существовании «на лоне сладостном покоя и забвенья, / Свободно от сует земли» — и горького осознания невозможности воплотить эту мысль: ведь «…для меня весь мир и пуст и скучен» [I; 60]. Уже в ранних Э. Л. проявляется тенденция видеть основную причину обреченности героя на несчастье в роковом несовершенстве мира, и прежде всего — в самой душе человека, разочарованной, полной необъяснимой тоски. Поэт практически уже в первых элегических опытах отказывается от одного из жанровообразующих признаков Э. — развернутого «пейзажа души»; главным для него становится выражение эмоции и размышление о ее необъяснимой психологической природе. Собственно пейзаж может сводиться к некоторым предметным деталям («волна», «дикий памятник», «камень одинокий», «дуб возвышенный», «ночная звезда» и т.п.); при этом увеличивается внимание ко времени «действия» Э. (как правило, ночи: «Погаснул день! — и тьма ночная своды / Небесные как саваном покрыла…» [«Ночь II», I; 86]). При этом для Л. символика ночи расширяется и становится психологически гораздо более насыщенной. «В лермонтовской поэзии … ночь не только метафорическое обозначение времени тоски и печали. Ночь — это время замирания предметной, материальной стороны жизни» [13; 108], когда интроспективное зрение лермонтовского человека, направленное вглубь собственной души, становится особенно чутким. Романтическая антитетичность, двойственность восприятия развивается в лермонтовской элегии от противопоставления души и мира («Грядушее тревожит грудь мою. / Где жизнь я кончу, где душа моя / Бродить осуждена, в каком краю / Любезные предметы встречу я. », «1831-го. Июня 11 дня» [I, 182]) к абсолютизации внутренних противоречий, царящих в душе самого лермонтовского человека. Именно это становится причиной неоднократно отмечавшейся исследователями «диалогизации» элегического ст. Л. «И скучно, и грустно…», в котором читатель видит «отчаянное биение мысли, заблудившейся в противоречиях» [4; 269]: «Желанья!… что пользы напрасно и вечно желать. », «Любить… но кого же. на время — не стоит труда, / А вечно любить невозможно. / В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа: / И радость, и муки, и все там ничтожно… / Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг / Исчезнет при слове рассудка…» [II; 138].

Одна из главных проблем анализа лермонтовской Э. — отношение поэта к характерному для этого жанра вектору развития лирической эмоции. Э. выражала не просто скорбь, печаль, горесть, разочарование; в силу особой организации художественного времени, смещавшей переживаемое событие в прошлое (что связано также с жанровообразующим для Э. мотивом воспоминания), настроение лирического «Я» в ст. элегического жанра лучше всего описывается формулой, восходящей к пушкинскому: «Мне грустно и легко, печаль моя светла, / Печаль моя полна тобою…». Эта «светлая печаль» как признак Э. предполагала своеобразную «гармонизацию» переживания, и в конечном итоге давала «надежду на разрешение элегической коллизии» [10; 174]. Для лермонтовской Э. такая гармонизация переживания в целом не характерна. Переживание его лирического героя настолько всеобъемлюще, а обостренное «чувство личности» столь сильно, что элегическое настроение абсолютизируется. При этом собственно элегическое переживание (воспоминание, грусть, тоска, размышление о скоротечности бытия, печаль о невосполнимой утрате и т.п.) нередко значительно обогащается благодаря философской мысли, сам процесс зарождения и развития которой становится основой «лирического сюжета» многих лермонтовских Э. («1831-го июня 11 дня», «1830. Майя. 16 число», «1830 год. Июля 15-го», «Из Андрея Шенье» и др.). В полной мере эта тенденция раскрывается в Э. Л. последних лет — «Гляжу на будущность с боязнью…» (1837), «Когда волнуется желтеющая нива» (1837), «Дума» (1838), «И скучно, и грустно…» (1840), «Отчего» (1840) и др.

Именно в зрелых Э. поэта, по оценкам большинства исследователей, и возникает возможность вырваться «за пределы магического круга собственного я» [10; 28]. Отражением этой гармонизации миро- и самоощущения лирического героя Л. становится идеальная композиционная уравновешенность зрелых Э. поэта — тенденция, ярче всего реализовавшаяся в ст. «Когда волнуется желтеющая нива…». Комментируя ее синтаксическое строение, М.Л. Гаспаров отмечает абсолютный параллелизм: «в части “когда…” три ступени, по которым мы словно уходит из мира внешнего в мир внутренний … в части “тогда…” тоже три ступени, по которым мы словно возвращаемся из мира внутреннего в мир внешний… Заключительная строка “И в небесах я вижу Бога” сталкивает понятия “я” и “Бог” — оба полюса, между которыми лежит то понятие “мир”, с которого начиналось стихотворение» [3; 54]. Подобное же ощущение рождает «диалог снов» [20; 19] в ст. «Сон», в котором «объемлющие друг друга сны раскрывают и преодолевают миг смерти» (там же).

В полной мере это новое ощущение элегического, открытие его возможностей и как философского, и как психологического постижения тайны жизни и смерти раскрывается в элегическом по своей жанровой природе ст. «Выхожу один я на дорогу…» [см.: 13; 191–200]. По мысли исследовательницы, это итоговое в ряду лермонтовских Э. ст. объединяет в себе черты как собственно элегической, так и одической, и псалмодической традиции. Лирический герой его, оказавшийся в своеобразном центре мира, начинает абсолютно новое движение: перемещение в пространстве земного мира (пространстве антиномичном, где есть место как природной гармонии, так и душевной смуте, где царит иллюзия разделенности) постепенно становится движением в иное, надмирное, метафизическое пространство — сферу чистого духа. Начиная с первой строфы («Выхожу один я на дорогу; / Сквозь туман кремнистый путь блестит; / Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, / И звезда с звездою говорит» [II; 208]), где взгляд впервые находит эту точку, человек все более и более сливается с открывающимся ему абсолютным бытием — видя земное со стороны («Спит земля в сиянье голубом…»), освобождаясь от страстей, страданий, бесплодных надежд и воспоминаний («Уж не жду от жизни ничего я, / И не жаль мне прошлого ничуть…» [II; 208]), он сливается с тем абсолютным источником жизни и любви, в котором уже нет и не может быть ни боли, ни страха, ни смерти: «Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел, / Надо мной чтоб вечно зеленея / темный дуб склонялся и шумел» [II; 209].

Лит.: 1) Вацуро В.Э. Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». — СПб.: Логос, 2002. — 586 с.; 2) Вацуро В.Э. Литературная школа Лермонтова // Вацуро В.Э. Пушкинская пора. — СПб.: Логос, 2000. — С. 466–516; 3) Гаспаров М.Л. Три типа русской романтической элегии: (Индивидуальный стиль в жанровом стиле) // Контекст. Литературнотеоретические исследования. 1988. — М.: Наука, 1989. — С. 39–63; 4) Гачев Г. Развитие образного сознания в литературе // Теория литературы. Кн. 1. — М.. 1962; 5) Гинзбург Л.Я. Творческий путь Лермонтова. — Л.: Худ. лит., 1940. — 233 с.; 6) Грехнев В.А. Лирика Пушкина. О поэтике жанров. — Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1985. — 470 с.; 7) Григорьян К.Н. Пушкинская элегия: (Национальные истоки, предшественники, эволюция. — Л.: Наука, 1990. — 257 с.; 8) Григорьян К.Н. Лермонтов и романтизм. — М.; Л: Наука, 1964. — С. 211–300; 9) Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода: Фрагмент. Элегия. Ориентализм. Ирония. — СПб.: Академический проект, 2006. — 240 с.; 10) Ермоленко С.И. Лирика М.Ю. Лермонтова. Жанровые процессы. — Екатеринбург: УрГПУ, 1996. — 420 с.; 11) Косяков Г.В. Ранняя лирика М.Ю. Лермонтова и образные модели «кладбищенской элегии» // Вопросы фольклора и литературы. — Омск: ОмГПУ, 1999. — С. 142–152; 12) Максимов Д.Е. Поэзия Лермонтова. — М.; Л.: Наука, 1964. — С. 32–33; 13) Нилова А.Ю. Жанрово-стилистические традиции в лирике М.Ю. Лермонтова: (Послание, элегия, эпиграмма): Диссертация … канд. филол. н. — Петрозав. гос. унт. — Петрозаводск, 2009; 14) Проскурин О.А. Батюшков и поэтическая школа Жуковского: (Опыт переосмысления проблемы) // Новые безделки: Сборник статей к 60-летию В.Э. Вацуро. — М.: Новое литературное обозрение, 1996. — С. 77–116; 15) Савинков С.В.; Фаустов А.А. Элегия и вопрос об авторском «бытии» в «околопушкинской» культуре // Жизнь и судьба малых литературных жанров. — Иваново: ИвГУ, 1996. — С. 52–62; 16) Стрельникова И.А. Эволюция жанра элегии в поэзии массового романтизма 30-х годов XIX века // Развитие жанров русской лирики конца XVIII–XIX веков. — Куйбышев: КГПИ им. В.В. Куйбышева, 1990. — С. 92–105; 17) Федоров А.В. Лермонтов и литература его времени. — Л: Худ. лит., 1967. — 326 с.; 18) Фернандес К. Проблема жанра романтической элегии в творчестве поэтов-декабристов // Болгарская русистика. — София: Русский язык, 1990. — Т. 27, № 1. — С. 18–27; 19) Фризман А.Г. Жизнь лирического жанра. — М.: Наука, 1973. — 168 с.; 20) Фризман А.Г. Элегия // ЛЭ. — С. 629–630; 20) Ходанен Л.А. Поэтика Лермонтова. Аспекты мифопоэтики. — Кемерово: Кемеровский гос. ун-т, 1995. — 93 с.

lermontov-slovar.ru

««Гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской» (образ Печорина в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»)»

. Не думайте. чтоб автор этой книги имел.

мечту сделаться исправителем людских пороков.

Ему просто было весело рисовать современного

человека, каким он его понимает и, к его и вашему

несчастью, слишком часто встречал.

М. Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»

Григорий Печорин — молодой человек, принадлежащий к поколению 30-х годов XIX века, представитель высшего светского общества. Его «лучшие» молодые годы прошли, по его собственным словам, в «борьбе с собой и светом».

Печорин — представитель мыслящих людей своего времени, он обладает несомненным умом и критически относится к себе и свету. Глубокий ум Печорина позволяет ему верно судить о людях, и в то же время он самокритичен. Он холоден, высокомерен, но нельзя сказать, что ему чужды чувства, и нельзя назвать его инфантильным, безвольным человеком. Мы узнаем, что в юности Печорин «бешено наслаждался всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги», и. они «опротивели» ему. Потом пустился в большой свет, и скоро общество ему также надоело, а любовь светских красавиц только раздражала его воображение и самолюбие, но сердце оставалось пусто. От скуки Печорин стал читать, учиться, но «науки также надоели»; он понял, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что «самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и, чтоб добиться ее, надо только быть ловким». Ему снова стало скучно, и он отправился на Кавказ. Это было самое счастливое время его жизни. Печорин искренне надеялся, что «скука не живет под чеченскими пулями», но опять напрасно — через месяц он привык к их жужжанию. Наконец, увидев и полюбив Бэлу, думал, что это ангел, посланный ему «сострадательной судьбой», но снова ошибся, — «любовь дикарки оказалась ничуть не лучше любви знатной барыни», и невежество и простосердечие горянки ему вскоре надоели.

Характер Печорина очень противоречив. Как говорит сам герой: «Целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку». Противоречивость проявляется не только в мыслях и поступках героя. Лермонтов, рисуя портрет Печорина, настойчиво подчеркивал странности во внешнем облике: ему уже около тридцати лет, а «в его улыбке что-то детское», глаза его «не смеялись, когда он смеялся. Это признак или злого нрава, или глубокой, постоянной грусти. », а «взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе столь равнодушно-спокойное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если бы не был столь равнодушно-спокоен». Походка Печорина «была небрежна и ленива, но. он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера». С одной стороны, у Печорина «крепкое сложение», а с другой — «нервическая слабость».

Печорин — разочарованный человек, живущий из любопытства, скептически относящийся к жизни и людям, но в то же время его душа находится в постоянном поиске. «У меня несчастный характер, — говорит он, — воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастья других, то и сам не менее несчастлив». Это молодой человек 30-х годов, времени разгула реакции, когда декабристское восстание было уже подавлено. Если Онегин мог уйти к декабристам (что и думал показать Пушкин в десятой главе своего романа), Печорин же был лишен такой возможности, а революционные демократы как общественная сила еще не заявили о себе. Потому Белинский и подчеркивал, что «Онегин скучает, а Печорин глубоко страдает. бьется насмерть с жизнию и насильно хочет у нее вырвать свою долю. »

Печорин отрицает любовь и счастье в семейной жизни, а в его отношениях с женщинами движет тщеславие, честолюбие. «Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?» — говорит герой. Однако его отношение к Вере свидетельствует о способности к глубокому чувству. Печорин признается: «При возможности потерять ее навеки, Вера стала для меня дороже всего на свете — Дороже жизни, чести, счастья!»

С горьким чувством Печорин расценивает себя как «нравственного калеку», у которого «высохла, испарилась, умерла» лучшая половина души. Он понимает, что ему «было назначение высокое», чувствует «в душе . силы необъятные», однако растрачивает свою жизнь на мелкие поступки, недостойные его. Причину своей трагедии Печорин видит в том, что его «душа испорчена светом». «Я достоин сожаления. во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как и к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня. », — говорит Печорин Максиму Максимычу. Это означает, что он так и не смог вырваться из общества, окружающего его.

Все эти несоответствия и противоречия во внешнем облике и поведении отражают личную трагедию героя, не дают ему жить полной жизнью, но они отражают также трагедию целого поколения того времени. Лермонтов в предисловии к своему роману писал, что Печорин — «это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии», и трагедия его в том, что такие люди «не способны к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного. счастья». Дневник Печорина, в котором представлена целая галерея образов молодых людей 30-х годов XIX века, не раз подтверждает мысль Лермонтова, отраженную в «Думе». Это поколение «к добру и злу постыдно» равнодушных, томящихся под бременем «познанья и сомненья», любящих и ненавидящих случайно, словно обречено «в бездействии состариться», «ничем не жертвуя ни злобе, ни любви. » Но в лице Печорина перед нами предстает не только своеобразный человек, типичный для своей эпохи. Это личность, сформированная данным веком, и ни в какой другой эпохе подобный человек появиться не мог бы. В нем сконцентрированы все черты, все достоинства и недостатки его времени.

www.allsoch.ru