Карминовая струя неврозов

Текст песни Проект Увечье — Экзистенциальная Тоска

Для вашего ознакомления предоставлен текст песни Проект Увечье — Экзистенциальная Тоска, а еще перевод песни с видео или клипом.

Время раздавать и выхватывать, вряд ли новатор я,
И мне до пьедесталов всех как-то далековато.
Быт как каша манная – чуть теплая и комковатая
И все, что в силах изменить, лишь в контакте авАтар.
Это не трава-то заставляет брать перо, проматывать
Те хроники, где лился Кроненбург под треск травматов.
Мой Иннсмут пал. Податься лимитой в город-громаду
Или сдохнуть здесь, между домами, в гнили ароматов?
На этих стенах хитрый тэг закрутит маркер маркий
И где-то в темных переулках мутят марки нарки.
Околозима — я ждал тебя в холодном парке в парке,
Дома, дворы и арки, мой пустынный Аркхем.
Голодный Хардланд, что глотал своих детей как Кронос,
Мозги на вынос, фонаря желтого света конус.
Экзистенциальная тоска. Я как презренный комерс,
Разменяю сплин на ваши лайки, тем и успокоюсь.
Ведь может просто все в душе однажды накипеть и
По телеку кривлялся вялый вигер-педик
Опять надергал слов из википедий,
До того дойдет что ты решишься просто выйти петь им

Припев:
Об этом точно не напишут в блог
Опять зависнет полоса загрузки.
Кто-то вылил на стене: «Мы русские – с нами бог»,
А внизу дописано: «Я бог, со мною русские»

К югу от границы, к западу от солнца
Пальцы небоскребов, Нибелунгов транспортные кольца.
Я жду тот самый миг, когда нить оборвется,
Все мы смертные танатонавты, как канатоходцы.
И кто-то нам на лбу намалевал мишень,
Рэп не для ушей широких масс, но доступней, чем проза,
Впрочем, че уж там, как завещал нам старина Мишель:
Путь наш растворится в карминовой струе невроза.

Time to hand out and snatch unlikely innovator I
And I’m up to something far all pedestals .
Life as semolina porridge — luke warm and lumpy
And all that power to change only in contact avatars .
This is not what makes grass — taking pen to squander
Those chronicles where Kronenburg showered under a crash traumatic .
My Innsmouth fell. Posted limits on city colossus
Or die here , between the houses , rot in flavors ?
On these walls tricky tag marker twirl easily soiled
And somewhere in the dark muddy lanes Narco brands .
Okolozima — I was waiting for you in the cold park in the park,
Houses , courtyards and arches , my desert Arkham .
Hungry Hardland that swallowed his children as Kronos ,
Brains takeout lantern yellow light cone.
Existential angst . I like Despicable komers ,
Exchanged spleen your huskies , themes and calm down .
After all, maybe just in the shower all day and nakipet
On TV grimacing sluggish Wieger — fagot
Again nadergal words from Wikipedia,
Before you make up your mind that comes just get them to sing

Chorus:
This was not exactly write a blog
Again hang loading bar .
Someone poured on the wall : «We are Russian — God is with us »
And below appended : » I am a god , Russian with me «

South of the Border , West of the Sun
Fingers skyscrapers Nibelungen Ring Road .
I’m waiting for the exact moment when the thread terminates ,
All we mortals tanatonavty as walkers .
And someone on the forehead daubed us target
Rap is not for the ears of the masses, but more accessible than prose,
However, Che really there, as bequeathed to us old Michelle :
Our way to dissolve carmine jet neurosis.

teksti-pesenok.ru

Мише́ль Уэльбе́к (фр. Michel Houellebecq , настоящая фамилия Тома́, фр. Thomas ; род. в 1958) — французский прозаик и поэт.

Что нас действительно волнует, это обстоятельства нашей смерти; обстоятельства рождения — вопрос второй.

Где-то в глубине моей души жил ужас, самый настоящий ужас перед той непрекращающейся голгофой, какой является человеческое бытие. Ведь если человеческий детёныш, единственный во всём животном царстве, тут же заявляет о своём присутствии в мире беспрерывными воплями боли, то это значит, что ему действительно больно, невыносимо больно. То ли кожа, лишившись волосяного покрова, оказалась слишком чувствительной к перепадам температур, оставаясь по-прежнему уязвимой для паразитов; то ли всё дело в ненормальной нервной возбудимости, каком-то конструктивном дефекте. Во всяком случае, любому незаинтересованному наблюдателю ясно, что человек не может быть счастлив, что он ни в коей мере не создан для счастья, что единственный возможный его удел — сеять вокруг себя страдание, делать существование других таким же невыносимым, как и его собственное; и обычно первыми его жертвами становятся именно родители.

Юморист, как и революционер, принимает вызов беспощадного мира и отвечает ему ещё большей беспощадностью. Однако в результате его действий мир не изменяется, а просто становится чуть более приемлемым, ибо насилие, необходимое для всякого революционного действия, трансформируется в смех; заодно это приносит ещё и немалые бабки.

Разница в возрасте — последнее табу, единственная граница, тем более непреодолимая, что больше никаких границ не осталось, она заменила их все. В сегодняшнем мире можно заниматься групповым сексом, быть би- и транссексуалом, зоофилом, садомазохистом, но воспрещается быть старым.

Грустная вещь — крушение цивилизации, грустно видеть, как тонут её лучшие умы: поначалу чувствуешь себя в жизни не слишком уютно, а под конец мечтаешь об исламистской республике. Ну, или, скажем, немного грустная — безусловно, бывают вещи и погрустнее.

Мы должны были быть счастливы, как послушные дети: для счастья требовалось лишь соблюдение несложных процедур, обеспечивающих безопасность, а также отсутствие боли и риска; но счастье не пришло, и уравновешенность превратилась в безучастность.

Прочувствовать до конца всю беспредельность отсутствия любви. Культивировать ненависть к самому себе. Ненависть к себе, презрение к другим. Ненависть к другим, презрение к себе. Все перемешать. Обобщить. В любых ситуациях заранее считать себя проигравшим. Мир как дискотека. Накапливать разочарования, чем больше, тем лучше. Научиться быть поэтом значит разучиться жить.

Можете любить своё прошлое, можете его ненавидеть, но оно всегда должно стоять у вас перед глазами.

Общество, в котором вы живете, имеет целью вас уничтожить. Вы готовы с ним сразиться. В качестве оружия оно использует безразличие. Вы не можете позволить себе того же. Следовательно, нападайте!

Углубляйтесь в темы, о которых люди не хотят слышать. Показывайте изнанку жизни. Напирайте на болезнь, агонию, уродство. Настойчиво говорите о смерти, о забвении. О ревности, равнодушии, фрустрации, отсутствии любви. Будьте отвратительны, и вы будете правдивы.

На наших глазах мир обретает всё большее единообразие; в жилых помещениях появляется новая аппаратура. А человеческие отношения постепенно становятся невозможными, что весьма способствует уменьшению количества историй и происшествий, которые в сумме и составляют чью-то жизнь. И мало-помалу перед нами возникает лик Смерти во всём её великолепии. Третье тысячелетие обещает быть чудесным.

Я так мало прожил, что склонен воображать, будто смерть придёт не скоро; трудно представить себе, что человеческая жизнь сведётся к такой малости; и почему-то хочется думать, будто рано или поздно что-нибудь произойдёт. Это большая ошибка. Жизнь вполне может быть пустой и вместе с тем короткой. Дни уныло текут один за другим, не оставляя ни следа, ни воспоминания; а потом вдруг останавливаются.

Не нравится мне этот мир. Решительно не нравится. Общество, в котором я живу, мне противно; от рекламы меня тошнит; от информатики выворачивает наизнанку.

В нашем обществе секс — это вторая иерархия, нисколько не зависящая от иерархии денег, но не менее — если не более — безжалостная. По своим последствиям обе иерархии равнозначны. Как и ничем не сдерживаемая свобода в экономике (и по тем же причинам), сексуальная свобода приводит порой к абсолютной пауперизации. Есть люди, которые занимаются любовью каждый день; с другими это бывает пять или шесть раз в жизни, а то и вообще никогда. Есть люди, которые занимаются любовью с десятками женщин; на долю других не достаётся ни одной. Это называется «законом рынка». При экономической системе, запрещающей менять работу, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в жизни. При системе сексуальных отношений, запрещающей адюльтер, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в чьей-нибудь постели. При абсолютной экономической свободе одни наживают несметные богатства; другие прозябают в нищете. При абсолютной сексуальной свободе одни живут насыщенной, яркой половой жизнью; другие обречены на мастурбацию и одиночество. Свобода в экономике — это расширение пространства борьбы: состязание людей всех возрастов и всех классов общества. Но и сексуальная свобода — это расширение пространства борьбы, состязание людей всех возрастов и всех классов общества.

Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, напрочь теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отваживается признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти.

Неудача, повсюду неудача. Одно лишь самоубийство призывно поблескивает в вышине.

Ни одна эпоха, ни одна цивилизация не создавала людей, в душе которых было бы столько горечи. В этом смысле мы живём в уникальное время. Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним-единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь».

Я погружаюсь в бездну. Моя кожа стала чем-то вроде границы, которую силится продавить окружающий мир. Я оторван от всего; отныне я – пленник внутри самого себя. Божественного слияния уже не произойдет; цель жизни не достигнута. Два часа пополудни.

Мишель Уэльбек

После пятидесяти жизнь только начинается, это правда; только вот кончается она в сорок.

Одиночество вдвоём — добровольный ад.

Разжигать желания до полной нестерпимости, одновременно перекрывая любые пути для их осуществления, — вот единственный принцип, лежащий в основе западного общества.

Всему есть пределы и какой бы сопротивляемостью ни обладал каждый из нас, в итоге все мы умираем от любви, вернее, от недостатка любви — в конечном итоге это вещь смертельная.

Я лучше, чем когда-либо, сознавал, что человечество не заслуживало жизни, что вымирание этого вида — со всех точек зрения благая весть; и всё же эти разрозненные, истлевающие реликты внушали какое-то скорбное чувство.

Вам не грозит счесть страдание целью, к которой надо стремиться. Страдание есть, следовательно, быть целью не может.

Мёртвый поэт писать не может, отсюда необходимость оставаться живым.

Чтите философов, но не подражайте им; ваш путь, увы, иной. Он неотделим от невроза. Пути поэзии и невроза пересекаются и чаще всего на последнем этапе сливаются — поэтическая струя почти неминуемо растворяется в кровавом потоке невроза. Но выбора у вас нет. Другой дороги тоже.

Ислам мог зародиться лишь в бессмысленной пустыне у чумазых бедуинов, которые только и умели, что, извините меня, верблюдов трахать. Обратите внимание, месье: чем ближе религия к монотеизму, тем она бесчеловечней, а из всех религий именно ислам навязывает самый радикальный монотеизм. Не успев появиться на свет, он заявляет о себе чередой захватнических войн и кровавых побоищ; и пока он существует, в мире не будет согласия.

Так или иначе, в наше время люди вообще редко встречаются снова, даже в том случае, если когда-то почувствовали расположение к друг другу с первого взгляда. Бывает, завязывается оживлённый разговор на темы, далёкие от повседневности; порой встреча заканчивается плотским соитием. Конечно, при такой встрече обмениваются телефонами; но потом, как правило, никто никому не звонит. А если всё-таки звонит, то при новой встрече радость быстро сменяется разочарованием. Поверьте мне, я знаю жизнь; прошлое забыто и заперто на замок.

Раньше у меня иногда возникала идея, что я смог бы долгое время вести призрачную жизнь. Что скука, состояние относительно безболезненное, позволила бы мне выполнять каждодневный житейский ритуал. Ещё одна ошибка. Скуку нельзя терпеть долго; рано или поздно она перерождается в череду болезненных ощущений, в настоящую боль. Именно это со мной сейчас и стало происходить.

Что бы там ни было, любовь существует, раз мы можем видеть её последствия.

Содержание

Ты знаешь, в каком журнале я работаю: мы пытаемся создать ненастоящее, легковесное человечество, которое уже никогда не будет понимать ни серьёзных вещей, ни юмора, и вся жизнь которого, до самой смерти, уйдёт на отчаянные поиски fun и секса; это поколение вечных kids.

И если человек смеётся, если во всём животном царстве только он способен на эту жуткую деформацию лицевых мышц, то лишь потому, что только он, пройдя естественную стадию животного эгоизма, достиг высшей, дьявольской стадии жестокости.

Молодость, красота, сила: критерии у физической любви ровно те же, что у нацизма.

Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще.

Завершающий этап любой жизни отчасти сродни генеральной уборке; уже не думаешь ввязываться в какой-то новый проект, просто приводишь в порядок текущие дела. Всё, что не успел прежде попробовать в жизни — даже если это совсем пустячная вещь, вроде приготовления майонеза или игры в шахматы, — становится постепенно недосягаемым навсегда, желание пережить, испытать что-то новое начисто пропадает.

Жизнь диких животных, целиком пребывающих во власти природы, представляла собой сплошную боль с редкими внезапными моментами разрядки, блаженного отупения, связанного с удовлетворением биологических потребностей — пищевых или сексуальных. Жизнь человечества в общем проходила примерно так же: под знаком страдания, с отдельными, всегда слишком краткими моментами удовольствия, вызванного реализацией осознаваемой потребности, которая у людей превратилась в желание.

Когда любят жизнь, то не читают. Впрочем, не особенно ходят и в кино. Что там не говори, доступ к миру художественного остается за теми, кого немножко тошнит.

Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром подчинены подсчету, учитывающему такие категории, как внешняя привлекательность, новизна, соотношение цены и качества.

Счастья бояться не надо: его нет.

Сексуальность — одна из систем социальной иерархии.

Любовь, как редкое, позднее тепличное растение, может расцвести лишь в особом душевном климате, который трудно создать и который совершенно несовместим со свободой нравов, характерной для нашей эпохи.

ru.m.wikiquote.org