Клаустрофобия коляда-театр отзывы

Коляда театр, Екатеринбург — отзыв

Мне теперь другого театра не надо! Понравится не каждому, но стоит попробовать!

Из всех театров хожу только в Коляда и Оперный. Больше никуда не хочу, хотя была во многих города Екатеринбурга. Оперный только из-за музыки. Коляда видимо все остальное. С творчеством Н.Коляды знакома давно, более 10 лет, читала пьесы. После первого посещения Коляда театра стала постоянным гостем. Нравиться атмосфера, лирическое что ли настроение. В то время когда он располагался на Тургенева сам особняк уже настраивал на определенный лад, огоньки при входе. После переезда фасад соответсвует архитектурным требованиям, но когда попадаешь внутрь снова оказываешься в теплой, домашней обстановке. Живая музыка перед спектаклем и в антракте. Многие вещи как когда то были у многих дома, можно долго разглядывать, потрогать. Цена на билеты вполне приемлема, от 200 р.

Часть спектаклей поставлена по пьесам Н.Коляды, часть по произведениям других авторов, классиков. Спектакли всегда яркие, красочные. Жизненные, интересные. Мне всегда нравиться как используется сценическое пространство. На небольшой площади зачастую умещается очень много людей. Благодаря всего немногим декорационным вещам сцена быстро превращается из одно помещения в другое. Вообще используется минимум декорации, но всегда много атрибутов. Костюмы достаточно оригинальны и просты в тоже время. Порой это вообще куски ткани. Иногда остается загадкой что именно означал тот или иной предмет или жест героев. Иногда все понятно и прозрачно. Используется много символов. Как например в «Борисе Годунове», происходит их смешение. Герои оказывались в современных костюмах(символ новой эпохи) и в «исторических» одновременно. Пили из кубков, но это были спортивные кубки. Кусок материи играл роль бороды, косы, ребенка. Коляда очень умело показывает с помощью простых вещей главное. Актеры молодцы.

Кто-то говорит, что на сцене балаган, не раз была свидетелем когда зрители уходили не досмотрев, либо сидели и возмущались происходящим на сцене. Кто-то вообще не согласен что это театр, видимо на их взгляд должно быть по другому. Сколько людей столько и мнений, наверное надо посетить, чтобы самому понять совпадает ли Коляда театр с вашими настроениями, понятиями, чувствами. понимаем жизни. Меня ничего не возмущает. Мне очень нравиться, могу только рекомендовать.

«Клаустрофобия» — первый спектакль, который посмотрела. Прошло уже много времени. наверное надо будет пересмотреть. (в первом же действии пару мужщин покинули зал) «Фронтовичка» очень понравилась. «Трамвай «Желание». «Амиго». «Ревизор». «Мертвые души». «Всеобъемлюще». «Наташина мечта». Перечислила то что особенно понравилось.

irecommend.ru

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

ВЕСЬ МИР — ТЮРЬМА

К. Костенко. «Клаустрофобия». Театр «Театрон» и «Коляда-театр» (Екатеринбург).
Режиссер Николай Коляда, художник Владимир Кравцев

В Екатеринбурге есть явление, по масштабу и разносторонности соотносимое разве что с ренессансным титанизмом. Это явление носит название «Коляда». Немыслимо представить, как один человек пишет пьесы, причем в таком количестве, что давно заслужил титул уральского Лопе де Вега, ставит в год не по одному спектаклю — и едва ли не каждый становится событием, несколько лет назад набрал в театральном курс по драматургии, и уже сегодня очевиден факт существования целой школы молодой уральской драматургии. Собственные пьесы Николая Коляды идут не только по всей России и даже не только в Европе. Еще он — главный редактор толстого регионального журнала «Урал», еще он актер (по первой театральной профессии), еще он автор и руководитель многочисленных проектов, связанных с пропагандой творчества молодых драматургов (например, знаменитые, ставшие уже традиционными двенадцатичасовые «Театральные марафоны» — актерские читки пьес или совсем новый проект «Суп-театр», где, кажется, кроме молодой драматургии, будет подаваться и особый колядовский суп, приготовленный самим мастером).

Еще он — «Коляда-театр». Трудно объяснить, что это такое, но городские театралы давно знали, что в нашей драме при единой труппе существует два театра, причем совсем разных: один — Академический театр драмы г. Екатеринбурга на большой сцене и второй — «Коляда-театр» на малой. С этого сезона «Коляда-театр» переместился в «Театрон». Спектакль, о котором пойдет речь в этом материале, и представляет собой, как значится в программке, совместный проект Малого драматического театра «Театрон» и «Коляда-театра». Это первая постановка пьесы молодого драматурга из Хабаровска Константина Костенко «Клаустрофобия». Н.Коляда откопал ее на собственном конкурсе молодой драматургии, который проходил в Екатеринбурге прошедшей весной и имел уже международный статус. Жюри конкурса присудило пьесе третье место в одной из номинаций, но Коляда сразу заявил, что, на его взгляд, она — лучшая. Речь в пьесе идет о трех заключенных: Прищепа, убивший таксиста, и Гарин, ограбивший кассу, ведут беседы о жизни и судьбе, третий — немой детдомовский мальчик, который сидит за попытку ограбить киоск. В финале Гарин соблазняет, а потом убивает мальчика.

Коляда вместе со своим постоянным соавтором художником Владимиром Кравцевым взялся за постановку пьесы с актерами «Театрона» Сергеем Федоровым (Гарин), Сергеем Колесовым (Прищепа), Антоном Макушиным (Немой) и в очередь из драмы — Юрием Облеуховым (Гарин) и Олегом Ягодиным (Прищепа). В спектакле появились два новых персонажа — Надзирательница (Ирина Белова) и Надзиратель (Александр Коротков). Премьера состоялась в конце октября 2003 г., открыв тем самым в стенах «Театрона» новую страницу истории «Коляда-театра».

Все вышесказанное позволяет понять, почему нам, философу и искусствоведу Льву Заксу, великому театральному собеседнику Олегу Лоевскому, завлиту и переводчице Наташе Санниковой и автору этих строк, иными словами екатеринбургским авторам «ПТЖ», захотелось отметить это событие. Отметить не только коллективным походом на спектакль, но и разговором после.

Все сложилось, в общем, хорошо. Был предновогодний будний день, точнее, вечер. Стол был накрыт. Нам было нескучно.

Лев Закс. В спектакле по пьесе Константина Костенко есть два обстоятельства, которые настраивают меня против него. Первое — материал пьесы. Мне кажется, что ни в одной пьесе самого Коляды не было такого нагромождения низовых сторон жизни, которые очень любовно воссоздаются на сцене. Мне это не близко. Второе — здесь все узнаваемо: поэтика Коляды, все постановочные ходы, которыми он пользуется. У меня даже возникла такая формула — «клон»: перед нами еще один вариант все повторяющегося высказывания Коляды по поводу жизни. Но это я фиксирую умом, а едва ли не с первой минуты спектакля оказываюсь во власти волнующей художественной ткани, совершенно живой, которая постепенно затягивает, заставляет сопереживать происходящему. И это в известном смысле для меня парадокс.

Галина Брандт. Я два раза смотрела спектакль, и каждый раз у меня было ощущение, что он меня просто изнасиловал. И ужас в том, что, с одной стороны, я ненавижу этот спектакль за его агрессию, за насилие, за то, что он заставляет меня слушать, видеть то, что я не хочу ни слышать, ни видеть, ни знать. Вообще. Не хочу. Но, с другой стороны, я не могу не испытывать восторга перед ним. Это напряжение, которое возникает между ненавистью и восторгом, и есть, наверное, главное впечатление от спектакля. Сейчас, постфактум, я могу рассуждать (на спектакле не до мыслей, там — как на электрическом стуле), что, возможно, насилие оправданно, что такие люди, такие жизни, такие слова и телодвижения — тоже часть жизни, в которой я живу. И надо понимать и принимать любую жизнь, если она твоя.

«Клаустрофобия». Сцены из спектакля. Фото из архива театра

А то, что это жизнь моя, здесь показывают отчетливо. Хотя действие происходит в тюрьме, оно максимально вписано в наше пространство. На окнах театра решетки, установленные, так сказать, естественным образом, и в эти многочисленные окна, которые к тому же без конца открываются, крупным планом видна хорошо знакомая улица, троллейбусы, на которых мы приехали в театр, какие-то ремонтные леса, сквозь которые надо было пробираться, слышен ветер, шум машин, разговоры прохожих и т.д. То есть все это — наше, наше, а совсем не где-то за чертой.

Олег Лоевский. У Льва Абрамовича — противоречие в осмыслении, у Гали — восторг перед насилием, а мне кажется, что это вполне внятный спектакль. Это, конечно, зрелище — эмоционально продуманное, эмоционально заполненное…

Наталья Санникова. …и, между прочим, достаточно сентиментальное. Вот Лев Абрамович сказал, что у Костенко материал еще более жесткий, чем в пьесах Коляды, но, на мой взгляд, он как раз вычленяет из пьесы то, что ему близко, так сказать, сентиментально-колядовское. И, в общем, тюрьма там достаточно условная. Речь, главным образом, идет об одиночестве. Персонажи бесконечно бормочут: «мама, мама». Это единственное, что привязывает их к жизни, дает человеческое тепло. А тюрьма — условность.

О.Л. Действительно, тюрьмы там нет. Мне кажется, что и в отношении «низовых нагромождений» все иначе. Конечно, несколько педалированы низовые разговоры о женщине, но это все уходит в сферу фактур, в сферу текстовую, лишь условно связанную с тем, что мы называем низом, потому что все это проговаривается здесь в контексте тоски по утробному состоянию. И потому женщина низвергается лишь для того, чтобы ее подняли еще выше. На недосягаемую высоту. Все реалии — троллейбусы, решетки, мат, карты — все это, конечно, только некое средство вычленить единственную (что совсем и неплохо) любимую тему Н.Коляды, здесь выраженную с предельной откровенностью: «мама, я одинок, я боюсь смерти». И в самом сюжете — в этой истории взаимоотношений трех заключенных, немого, рецидивиста и интеллигента (или там люмпен-интеллигента), — грань между ними, между рецидивистом и интеллигентом, вообще стирается.

Н.С. Это в спектакле стирается. В пьесе они четко разведены. Тот, кто предъявляет себя как интеллигент, оказывается убийцей, тот, кто убийца, — существует в этом статусе только на уровне разговоров. А в спектакле всех одинаково жалко.

О.Л. Да, в пьесе все дело собственно в этом перевертыше: один без конца говорит об убийствах, другой, рассуждая о философии и литературе, тихой сапой добивается своего и убивает мальчика.

Л.З. Для меня вообще осталось вопросом — и я не уверен, что ответ есть, — почему он (я бы не назвал его интеллигентом — скажем так, начитанный человек) убивает?

О.Л. На мой взгляд, творчество Н.Коляды существует в системе неких общих культурных мифов, один из которых может быть обозначен как «убийство есть свобода», второй — и он более четко прослеживается в спектакле — «я должен убить красоту, потому что если в мире есть красота, то ее все равно убьют». И не случайно в спектакле мальчик уродует себе лицо, звучит мысль, что ему не надо жить на свете. Весь строй спектакля высвечивает внутреннее убеждение героев в том, что это мы — грязные, погибшие, и в этом мире иначе не может быть, поэтому он не должен погибнуть, он должен умереть чистым. По сути это ритуальное убийство — хоть кто-то должен сохранить красоту в мире ужаса. Убийца есть спаситель.

Г.Б. Алик, знаешь, я вот сейчас слушаю тебя, и, действительно, получается внятный спектакль. Но для меня загадка, почему я два раза его смотрела и во второй раз специально давала себе установку понять, про что история, — но тщетно. И не потому, что спектакль невнятный. Нет, дело в том, что энергетика, которая обрушивается на меня со сцены от этих песен, хлопающих окон, невероятного количества гремящих жестяных банок, телодвижений персонажей, их лиц, интонаций, обрывков разговора про то, про что говорить просто нельзя, — этот энергетический поток настолько мощный, что я опять пропустила сюжет.

О.Л. Галя, но между сюжетом и фабулой есть разница. Сюжет есть и у Кандинского в «Черном квадрате». Сюжет — это соотношение энергетических потоков. И спектакль не хаотичен. Эти потоки направлены.

Г.Б. Наверное. Но они такие сильные, что не успевают сложиться у меня в одну историю. Вот этого «рецидивиста», как мы его назвали, играет артист Олег Ягодин. Я во второй раз специально задавалась целью услышать, что он говорит, — и не слышала. Я смотрю на это худое, бледное, постоянно гримасничающее лицо, на это как ртуть мечущееся от окна к окну, кривляющееся тело, слушаю надтреснутый, искаженный какими-то понтовыми интонациями голос — и не слышу. Не слышу не потому, что он тихо говорит (театр крошечный), у меня просто слух отключается, я начинаю вибрировать, меня знобит, и все. Другого исполнителя, Юрия Облеухова, еще временами слышу, а этого совсем нет. Я могу уловить только самый общий message спектакля. Перед мной ужас. Вы говорите, не тюрьма — не знаю, по-моему — ужас. Ужасное «рваное» пространство со страшными окнами, облупленными стенами, крысами, охранники, которые то остервенело лупят что-то или кого-то своей дубинкой, то мерзко крутят развернутыми прямо к нам попами под грохот попсы. И все люди в этом пространстве делают что-то невозможное, показывают, как и в какие места надо женщину лизать, например… Я начинаю болеть, но мне говорят: смотри, потому что они тоже люди, и у них у всех мама есть, и любить они все хотят…

О.Л. Вот он и пошел сюжет.

Г.Б. Так он на этом у меня и закончился. Лев Абрамович хоть вопросом задался, почему «интеллигент» мальчика убил, а я едва отдала себе отчет в самом факте убийства, и то только на втором просмотре. Убил — не убил, какая разница… Здесь мне интересней другое. Вот ты произнес слово «ритуал»: произошло ритуальное убийство. Слово это во мне отозвалось, но, знаешь, совсем в другом смысле. Мне кажется, что Н.Коляда все больше осваивает искусство первобытного колдовства. Это было отчетливо выражено в «Ромео и Джульетте», но там это коллективное действо, эти хороводы — что-то среднее между первобытными ритуальными плясками и пэтэушной дискотекой — затягивают тебя как в воронку, а здесь всего три человека (ну, с безмолвными охранниками — пять), действие в камере — и все равно суггестивное воздействие такого накала, что для меня созданная на сцене реальность не столько художественная, где я могу вычленять сюжет, истории, смыслы, сколько магическая.

Л.З. То, что говорит Галя, эмоционально очень понятно, но согласиться с этим трудно, потому что магия, о которой вы говорите, мощно затягивающая энергетика спектакля вряд ли бы родились вне контекста тех историй, того человеческого материала, который здесь представлен. Какие-то подробности могут проскакивать мимо вас, но внешний контур очерчен достаточно рельефно. Вот, например, весь спектакль совершенно исступленно бросают в стены пустые железные банки из-под джина или сока. Откуда рождается это движение? С одной стороны, из чувства замкнутости этих людей в пространстве и невозможности вырваться из него, но есть и другая, в этом спектакле более важная сторона — абсолютно тупиковая история основных персонажей. И мне кажется, что смысловая концентрация спектакля достигается в том, что, как никогда прежде, Н.Коляда здесь в одну посуду сливает «последние» предельности. Алик правильно сказал насчет темы смерти, страха смерти, но здесь, на мой взгляд, есть еще другая важная тема, традиционная для русского искусства, — тема человеческого. Какое оно? Как оно созревает? Откуда оно берется? Так вот, здесь нам показывают двойную трагедию, потому что кроме утраты человечности здесь есть еще трагедия необретенной человечности. Перед нами как бы неродившиеся люди или люди как бы недосозревшие, и поэтому ритуал песни, ритуал танца, ритуал истерического швыряния банок, метания к окнам, за которыми жизнь и свобода, — это ритуал тоски по несостоявшемуся…

О.Л. Я совершенно согласен. Любая эмоциональная идея требует некой формы, а значит, определенных законов транслирования. И здесь все работает на главную тему (для меня главную): счастье — это только прошлое, детство, утробность.

Л.З. И какая-то все-таки недоношенность, именно недоношенность. У меня очень простая идея: перед нами люди, для которых все, что связано, условно говоря, с культурой, — это террор. Все, что было до нее, — все это было чистотой, но все это было очень коротко, как сон и неосуществимая потребность. И они все время говорят «мама» даже не потому, что они помнят маму, а потому, что они не испытали этого в полной мере…

О.Л. …или даже испытали — это не имеет значения.

Л.З. Да, а сейчас весь мир — это тюрьма.

Н.С. И это общая судьба. В этом спектакле, может быть, впервые у Коляды судьбы всех персонажей неотделимы друг от друга.

О.Л. И охранников тоже. Да если говорить по большому счету, не только их. На самом деле там нет никаких уголовников и вообще никаких социальных срезов. Во-первых, в России, как известно, от тюрьмы не зарекаются, а во-вторых, не было бы никакой разницы, если бы они сидели на кухне, никого не зарезали и говорили… да хоть о категорическом императиве.

Г.Б. Ну уж нет. Они для меня «другие», я их ненавижу и то, о чем они говорят, — ненавижу, и что показывают — ненавижу…

Л.З. Конечно. Я здесь с Аликом не согласен. Здесь отчетливо показана именно боль обделенности. Это совсем другая история, чем обыватель, рассуждающий о Канте.

О.Л. Какая разница! Не обыватель, рассуждающий о Канте, а запутавшийся человек, который понимает, что Кант — это какая-то белиберда, в которую он когда-то влип, и не обладающий уже ничем «во рту», кроме Канта. Понимает, что он проживает не свою жизнь, что заточен в этого Канта, как в тюрьму.

Л.З. Это будет совсем другая идея. Не будет этого ощущения сиротства…

О.Л. и Н.С. (хором) Почему? Можно не осуществиться и в Канте…

Л.З. То, что вы говорите, — это «Дядя Ваня» Чехова. Но разве это одно и то же?

О.Л. Да как поставить! Дядя Ваня, который нажирается пьяный ночью и не понимает ни куда, ни зачем…

О.Л. Да то, что он, держащий себя в рамках культуры, вдруг открывается на секунду, а эти, не держащие себя в рамках культуры, так живут. Но суть-то та же: мама, я один, я боюсь смерти. Какая разница!

Л.З. Да ну что вы! Дядя Ваня — и вот эти люди, для которых женщина — это влагалище? А для него…

О.Л. …это Елена Андреевна, которую он хочет завалить, но культура мешает. Да для Коляды этот «низ» на самом деле «верх»! Потому что они хоть не фарисеи. И кроме того, дядями Ванями ничего уже невозможно рассказать. Есть такой феномен — «усталость» фактуры.

Г.Б. И дядями Ванями сегодня рассказывают.

О.Л. Рассказывают. Додин рассказал великий спектакль. Конечно, я огрубляю ситуацию, я этого не скрываю, но если бы спектакль был только про уголовников — он бы и не попал. Иначе было бы: ну да, и кухарки страдать умеют, и уголовники тоже люди. Ну не тема это. Не может быть это темой.

Г.Б. Основная тема русской литературы: все люди — люди. И на самом деле это не так легко понять. Я имею в виду не декларацию, а реальное понимание, то есть переживание, которое должно определять твою повседневную жизнь.

Л.З. Я тоже думаю, что самое замечательное в работах Коляды как раз вот эти изначальности, которые он пронзительно, как никто, пожалуй, чувствует и на которых у него базируется все. Он никогда не стесняется элементарности, изначальной естественности чувств. Меня в этом смысле потрясает один его (определяющий для спектакля) ход. Он подсказан самой фабулой — глухонемотой мальчика: я имею в виду перевод песни, становящейся эмоциональной рамкой спектакля, на язык глухонемых. То есть вполне заурядная попса, средне-попсовые слова вдруг переводятся на язык жестов и опять приобретают абсолютную первозданность: слышишь, что ведь это о тяге одного человека к другому, о тоске по другому. И они обретают вдруг такую подлинность, такую силу, которую даже не сразу понимаешь, это просто тебя пронзает. И потом весь спектакль как будто нанизывается на эту энергетику человеческого влечения, иногда сексуализированного, иногда совершенно платонического, но всегда артикулированного спонтанным, абсолютно непросчитанным (хотя на самом деле режиссер, наверное, все это просчитывает) жестом, который тебя, действительно, берет за живое поверх всякой там истории. Но все-таки, конечно, и благодаря истории тоже.

ptj.spb.ru

«Клаустрофобия», «Коляда-театр», реж. Н.В. Коляда

Сегодня спектакль очень тяжелый будет. Продублирую две записи 9-летней давности, когда посмотрела спектакль и не могла отойти от него несколько дней. Добавлю только, что сегодня смотрела уже в третий раз, по возвращении домой сказала мужу: «А давай выпьем!» Иначе не расслабишься, увы. Как они играют — не знаю.

http://ajushka.livejournal.com/125696.html

Первый и заключительный дни гастролей Коляда-театра стали для меня потрясением.
На «Клаустрофобию» не хотела идти сразу. Покупала билеты на все спектакли одной из первых, когда все были в наличии, но Масе взяла, а себе — нет. Сначала думала — о страхах, не хотелось нагружаться. Потом прочитала, что про зеков и голубую любовь. Подумала, что нет, не совсем моя тема, хотя к геям отношусь с симпатией. Но. любовь не имеет цвета.

Масечка, спасибо тебе в очередной раз за твое великодушие и щедро отданную возможность посмотреть «Клаустрофобию».

Очень. Очень сильный спектакль. НВК сказал в самом начале, что чувствует себя почти, как в их родном подвале в Екатеринбурге:))) Было видно, что он волнуется немного, как обычно перед прощанием с чем-то хорошим. Народу было очень много, хорошо, что действие перенесли на территорию буфета. Люди стояли. И это радовало — Москва признала Коляду:))) Очень-очень хочется, чтобы ему было тепло на душе от сознания того, что дело его жизни принято, любимо, что он и его актеры дороги нам. (А уж что сегодня было, спустя 5,5 лет — овации в большом зале!!)

Пьесу специально не стала читать заранее, хотелось не знать, чем заканчивается.

Пять актеров — Ирина Белова (сегодня играла Василина Маковцева), Александр Сысоев (сегодня Сергей Ровин), Сергей Колесов, Сергей Федоров и Евгений Чистяков сыграли пронзительную истории о любви. О желании любить. Быть любимым.

Начинается спектакль с потрясающей по силе воздействия сцены жестового пения — громко играет фонограмма песни «Чая вдвоем» «Ласковая моя», а актеры эмоционально «поют» её на языке глухонемых — один из зеков, молодой парнишка, глухонемой. Два зека — С. Колесов и С. Федоров, взрослые мужчины, испытывают нежные чувства к третьему — глухонемому юноше (Е. Чистяков). Герой СК не скрывает своих желаний, герой СФ гордо заявляет, что он — «нормальный», но желание любить, трудно осуществимое в условиях камеры, не знает границ. Присутствуя незримым четвертым членом этой компании людей, лишенных свободы физической, но рвущихся быть свободными морально, хотя, на первый взгляд — это желание быть свободными сексуально, понимаешь, насколько призрачны границы между людьми, насколько тонки и хрупки взаимоотношения между людьми, как мы сильно отличаемся друг от друга, будучи во многом похожими. И насколько индивидуальны чувства. Как и каждая личность. Со своим сложно устроенным внутренним миром, детством, душевной организацией, несмотря на то, что режиссер сознательно каждый раз возводит простоту в степень вульгарности, как бы противопоставляя внешнюю простоту внутренней сложности. Казалось бы, перед нами — преступники, убийцы, отбросы общества, быдло. И выглядят они весьма непривлекательно в первую очередь в физическом плане — грязные, отталкивающие, в «наколках»-крестах, облитые-обмазанные сгущенкой, со свисающими «хвостиками», в китайских шлепках, сексуально голодные. Но постепенно понимаешь, что эта вульгарность как раз в прямом своем смысле — простота. Но не та, что хуже воровства, а чистая.

А у каждого из них — своя судьба, своя больная-больная душа, свой голод любви.

Коляда — гениальный режиссер. Драматург — гениальный. Я не могу объяснить силу его воздействия — на меня лично, во всяком случае. Я не могу понять, почему ему вставляют палки в колеса. Как можно гнобить все это? Даже не видя спектаклей, только глядя на него самого. Иначе, как завистью к его умению быть самим собой, быть честным несмотря ни на что, я объяснить это не могу. «Правду говорить легко и приятно». Но как редко люди говорят то, что думают. Живут в согласии с собой. Бывают достаточно смелыми, чтобы сказать подлецу, что тот подлец. Сегодня утром застала часть программы «Кулинарный поединок» между Митволем и Хинштейном — стало страшно, что эти люди — государственного масштаба. Мелкие души, столько грязи и яда по отношению друг к другу даже в такой ерунде, как кулинария. А смотришь на актеров Коляды — тихо радуешься, что собрался такой коллектив. Сам Коляда — мелкое сито, сквозь которое намываются самородки талантов, энтузиастов, гениев, отсеивая тех, кто любит себя в искусстве, а не искуство в себе:))) Когда на поклонах видишь их влюбленные в Коляду, любящие, лучащиеся глаза, устремленные на него, заражаешься их любовью:))) За эти шесть вечеров душа моя подпиталась их радушием, желанием радовать, сделать праздник, открыть нам самим наши души, очиститься. Словно все шесть вечеров на исповеди провела.

Главное, на мой взгляд, во всех его спектаклях — умение показать, как под слоем грязи, внешней непривлекательности тянутся нежные ростки светлого настоящего чувства, те самые подснежники-ландыши, робкие невзрачные первые цветочки, которые выглядывают весной из черной, покрытой павшей прошлогодней листвой, земли-грязи, выглядывают и радуют надеждой на солнце, любовь. Что везде есть любовь. Что каждый хочет быть любимым. Будь то 40-летняя торговка с рынка, гулящая девка, зек.

Два Сергея меня сегодня потрясли до глубины души. Видела их совсем близко и . Даже плакать не могла. Все актеры ради этого спектакля обрили головы. Они рвали свои души ради наших. Федоров, который до этого играл фарсовые роли мерзких мужичков, вызывающих большей частью антипатию, сегодня сыграл потрясающе трагичную роль. Я глаз от него не могла отвести, смотрела и любовалась:))) Как он хотел любить, как он рвался на части между своей гордой «натуральностью» и желанием любить нежного, с краснеющими щеками, мальчика, которого хотелось и любить, и оскорбить за вызванное желание — виноват-то всегда другой, нет сил нести ответственность за свои желания. И оказалось проще — убить невольный соблазн, избавиться от него вполне физически.

Щемящих моментов очень много: один кашлянет, другие отзовутся — так бывает, когда люди так роднятся, что начинают повторять заикания за другими (в женских коллективах, говорят, даже месячные рано или поздно начинаются у всех в один период). Ночью каждый из этих страшных дядек во сне вскрикивает «мама». А в начале второго действия Женя Чистяков сгущенкой что-то намазывает на полу, затем выходят остальные и трут пенопластовые кусочки в «снег», посыпают всё вокруг, и проявляется слово «МАМА». Мальчик — из детдома.

Как Коляда это придумывает? Откуда это всё в нем берется? Как его собственная душа всё это может вместить? Это удивительно.

Замечательно трогательно присутствие тюремной крыски:))))

Потрясающе пронзительная история любви.

Я счастлива — горько счастлива.

Низкий поклон Коляде и его актерам, который стали мне родными и близкими за эти дни.

Любите и будьте любимы.

И счастливы — как сможете. Каждый по-своему.

Всё не выходит у меня из головы «Клаустрофобия». Моталась сегодня по делам и вспоминала, как вздрагивали во сне три зека и вырывалось у них слово «мама». Почему-то трудно представить благополучного мужчину в такой ситуации. Любимые дети знают, как решить почти любую проблему, добиваются успеха, не вздрагивают во сне, они не попадают в тюрьму. Не только глухонемой мальчик там несчастен, потому что вырос в детдоме, причем он-то слышащий, и раз не говорит, значит, это психологическая травма, а не физический недуг. Но и два взрослых дядьки хранят внутри себя маленьких недолюбленных детей.

Когда мне было три года, родители уехали в санаторий, оставив меня бабушкам и тетушке, которые уделяли мне много внимания. Через положенный срок они приехали, входят в комнату, а я не кидаюсь к маме на ручки, вопреки ожиданиям всех взрослых. Спрашивают с намеком: «Где мама?», а я поворачиваюсь к фотке на стенке и показываю пальцем. Когда мне стали напоминать, что передо мной родители, я сделала недоуменное лицо, покрутила растопыренными ручонками в воздухе и произнесла с интонацией «подумаешь?»: «Хм, йадители, пиехали-уехали». Сама я этой истории не помню, а знаю со слов тетушки, которая всю жизнь хотела дочку, но так и не родила: я её очень любила:)))) Судя по всему, я очень переживала, оставшись даже в любящем окружении. Боялась, что меня бросили? Не знаю. Но ощущение ненужности преследовало меня всю жизнь.

Уже рассказывала эту историю прежде, но сегодня опять её вспомнила. Как-то несколько лет назад в конце марта я отправилась в чеховский тогда ещё МХАТ за билетами. Выхожу из метро и сначала даже не понимаю, что меня заставляет отвлечься от мыслей, что непривычного в привычной картине запруженной людьми улицы. Иду вверх, приближаюсь к РАМТу, и тут понимаю: над всей улицей плывет звук трубы, вытягивающей мелодию «Зачем, зачем на белом свете есть безответная любовь?» Причем ни одна нота не переврана, но при этом ощущение, что трубач плачет, потому что звук идет с перерывами, будто у исполнителя перехватывает дыхание от волнения. Хочется поставить на ускоренную промотку.

На низком подоконнике РАМТа между лоточниками сидит пьяный бомж с огромной медной трубой-улиткой, мятой местами, подругой дней суровых, опять же, боевой, видно. На улице холодно, руки его такие же опухшие, как и лицо с щелочками глаз, под которыми разлился на пол-лица синяк. Все бомжи кажутся на одно лицо. Толстые красные пальцы-сардельки с грязными ногтями нажимают на кнопки, он тяжело набирает воздух в легкие и выдувает нехитрую мелодию практически на автомате, потому что видно, что думать ему очень тяжело. Рядом на подоконнике стоит наполовину уже пустая бутылка дешевой водки. В ногах — картонная коробка с мелкими копейками. Потрясенная тем, что такая личность на автопилоте играет именно эту мелодию, кидаю в коробочку несколько металлических рублей, понимая, что на них будет куплена подружка дешевой бутылке.
Спустя несколько дней оказалась там же в то же время. Звуков музыки уже не было, я даже не вспомнила о бомже, однако увидела его на том же месте, но уже без трубы. Рядом на коробке стояла подписанная от руки картонка «собираю на новый инструмент». Я прошла мимо, подумав — пропил подругу-то свою. Но на обратном пути не выдержала, подошла, спрашиваю: «А где же Ваша труба?» Он поднял глаза, посмотрел туманным взором сквозь меня, и горестно произнес: «Украли её». И . такая боль проскользнула в его пьяном голосе. Я достала десятку, отдала ему в руки, чтобы никто не стянул у раскоординированного человека, и пошла к метро, понимая прекрасно, что трубу он уже себе не купит. Его даже в магазин не пустят. А ведь у него был честный заработок. Играл-то он хорошо. Больше я его никогда не видела там, хотя вряд ли могла отличить его от какого-нибудь другого подобного. Вглядывалась даже в вагонных бомжей. И вспоминая его иногда, думаю: вот ведь был когда-то мальчик, ходил в музыкальную школу, выучился играть на таком инструменте, смотрел старые добрые советские фильмы, любил, был любим, надеюсь. Наверно, раз музыке учился, мама заботливая-таки была, хотела дать ему образование. Что происходит с такими людьми, почему они оказываются на улице? Никому не нужные? В тюрьме, тоскующие хоть по какой-то любви, и ласке, и нежности. Почему получается, что один ездит за границу на гастроли, а второй сидит на подоконнике и мерзнущими пальцами выводит щемящую мелодию, чтобы заработать копейки на водку? Что у второго не так, когда сломалось?

Сегодня в метро напротив уселся мужчина лет 28-30, очень приятный, симпатичный, даже красивый. В руках у него была большая деревянная коробка со скользкой крышкой, из свежей фанеры, белая почти, и банка пива, которую он сначала спрятал-поставил за спину. Ещё подумала, зачем он её как-бы прячет? А видно, что ему нехорошо, надо подлечиться. Взгляд задумчивый, почти рассеянный. Потихоньку, довольно долго он двигал эту банку из-за спины к ноге, потом поставил на коробку, долго смотрел вбок, затем открыл банку и начал её употреблять. Взгляд его при этом успокаивался, но соловел, он пьянел буквально с каждым глотком, т.е. в нем уже было много алкоголя, который, получив подпитку, делал свое дело. При этом явно его тяготила какая-то мысль — не было злости во взгляде пьяных глаз, но какая-то горестная примиримость с неважной для него, видно, ситуацией. Совсем прикончив банку, он стал неуверенными движениями прибирать волосы со лба — было ощущение, что ему перед кем-то привычно стыдно за то, что он пьян, и привычно пытаясь избавиться от двоящегося окружающего мира, он «сваливал» вину за раздвоение на мешающие смотреть волосы. К рядом сидящей девушке подошел ребенок, мальчик лет 6, и что-то сказал. Парень тормозящим взглядом проводил мальчишку, пытаясь ему улыбнуться — какое-то странное желание понравиться мальчику было в его взоре. Словно у него самого есть сын такого возраста.
Я вышла, он остался. Жалко его стало. Хороший, видно, парень, но . не умеет он проблемы, похоже, решать. Чему-то не научили его в детстве. Может, и баловали-холили-лелеяли. Да всё равно чего-то недодали.

Как это сложно — вырастить человека в гармонии со своим внутренним миром, в согласии с собой и окружающими, умеющего строить отношения с близкими и далекими. И насколько многое влияет на то, что формирует личность, какие четкие следы оставляют поступки взрослых в жизни их детей.

ajushka.livejournal.com