Когда было время великой депрессии

Когда было время великой депрессии

9. MЕХАНИЗМ КРИЗИСА

Кризис 1929-1933 гг. внешне проявлялся в перепроизводстве продукции — в чрезмерном количестве товаров, поступавших на рынок. Склады ломились от обилия нереализованных продуктов. В своих попытках сдержать падение цен и сократить товарные запасы — сжигали пшеницу, выливали цистерны с молоком.

Но давайте посмотрим, было ли перепроизводство. Даже если принять, что в 1929 году производство увеличилось на 5%, а правительство не сумело напечатать соответствующее количество денег, чтобы обеспечить товарооборот этого добавочного общественного продукта, то и тогда цены и зарплаты должны были упасть не более, чем на 5%. Об этом же пишет и Б. Андерсен. После краха в октябре 1929 г. Б. Андерсон, главный экономист Чейз Манхэттен Бэнк сказал, что его причиной были «чрезмерно дешевые деньги и неограниченный банковский кредит, который можно было использовать для капитальных целей и спекуляций» в 1922-1928 гг.

Для иллюстрации вышесказанного возьмем такую ситуацию. Предположим, что ученые обнаружили, что мумие резко продлевает человеческую жизнь. Все начинают покупать мумие. Спрос на другие товары относительно мумие падает, следовательно, цена их должна падать. Но этот процесс очень труден. Начинаются забастовки. Банки начинают выдавать кредиты под производство мумие. Но оно ограничено. Те, кто взял кредит, просто начинают мумие перепродавать — по все более и более высокой цене. Кредитная эмиссия растет, а цены на другие товары не падают, так как все новые деньги уходят на обслуживание оборота мумие. Почувствовав подвох, профсоюзы добиваются повышения зарплат — вот вам и инфляции. Формально. Но вот обнаруживается, что ученые допустили ошибку. Теперь вдруг оказывается, что мумие никому не нужно. Все начинают продавать акции компаний, добывающих мумие. Для поддержания акций берутся новые кредиты. Народ бежит в банки и требует вернуть их деньги. Банки лопаются и кредитные деньги исчезают. Но наличные деньги стоят как стена из за их золотого обеспечения и из за позиции профсоюзов борющихся за сохранение уровня зарплаты. Из-за все большего банкротства банков начинает не хватать денег. Кредиты заморожены, но наличка стабильна. Товары в избытке. Поэтому кажется, что их перепроизводство. Затем из-за утраты доверия ко всем формам денег, кроме золота, наступает депрессия, так как нет капиталовложений.

Вспомните экономический кризис после 1492 года, когда ожидание потока золотых монет из Америки после ее открытия Колумбом привело к резкому падению цен на деньги и росту цен товаров. Интересно, что падение стоимости золота на европейском рынке в конце XV-го века началось до начала его ввоза из Америки. Первыми Европы достигли слухи о золоте. Это как раз и означает, что, несмотря на хождение золота, очень много было денег в безденежной, кредитной форме. Ведь тогда уже были банки, по крайней мере в лидерах капитализма 15-16 веков, Венеции и Амстердаме, и они работали с залоговыми векселями. Подробнее об этом можно прочитать у Броделя.

Итак, представим, что имеется работающая банковская система. Часть золота держится в чулках, резервах. Вдруг приходит сообщение, что придет много золота. Что будет делать обыватель? Он немедленно поймет, что когда много золота и мало товаров, то цена на золото будет меньше и за те же деньги можно будет купить меньше товаров. Он немедленно достает золото из чулка и идет покупать товар. Все долговые расписки немедленно требуют обменять на золото, то есть все золотые резервы из банков изымаются и все выбрасывается на рынок еще до прихода золота. Типичная банковская паника. Если бы американское золото задержалось, то система бы среагировала в сторону стабилизации. Избыток золота на рынке привел бы его в хранилища за более дешевую плату за кредит, началось бы инвестирование и ускорение. Но золото прибыло, и цена на деньги действительно упала. Для иллюстрации дестабилизирующего влияния торговли капиталом посмотрим на историю Великой Депрессии, пользуясь следующим мысленным экспериментом, модифицированным мною на основе оригинала, предложенного одним из участников форума С.Г.Кара-Мурзы. Представим следующий рост товарооборота: некто Сидоров стал покупать у Иванова за 100 монет заброшенный участок земли. В народе проходит слух, что участок тот особенный, в нем много мумие. На следующий день Петров покупает их у Иванова этот же участок. Назавтра Крылов летит к Петрову и перекупает участок. Цена участка растет. Это значит, что 100 монет, а на самом деле даже больше, постоянно участвуют в обеспечении покупок заброшенного участка. Если не эмитировать дополнительных денег, то цены упадут, поскольку эти 100 монет будут изъяты из обычного товарооборота и снизят количество денег, оборачивающихся на других рынках. Если допечатать 150 монет, чтобы обеспечить торговлю участком, то цены упадут, потому что напечатали лишних 50 монет. Если напечатать 100, то, наверное, окажется мало. При эмиссии надо учитывать, как часто перепродается участок и как быстро растет его цена. Задача не из тривиальных. Для спекуляции участком все берут в банке кредит под залог квартир и других участков. В результате нашей торговли цены на участки постоянно растут и оставляемые сидоровыми, ивановыми и петровыми залоги вполне соответствуют сумме взятого кредита.

Есть одна дополнительная тонкость. На осень, на начало ноября, у Сидорова намечена большая дополнительная трата. Он хозяин элеватора и планирует закупить большое количество зерна. Это сезонная трата, которая всегда приходится на начало ноября. До начала ноября все скопившиеся деньги Сидорову будут даже не нужны. Что же получается? Предположим, что в результате равномерной в году торговли хлебом у Петрова за год накопилось 700 монет. Зачем хранить эти 700 монет до ноября, если можно «спекульнуть» участками, а потом продать их накануне зерновых торгов дороже? И вот в сентябре, когда «рыночная стоимость» участков доходит до 1000 рублей, Сидоров закладывает в банк дополнительно завалявшийся у него кусок земли, берёт кредит на 300 монет и покупает у Иванова на все 700+300=1000 монет пару участков с расчётом продать их в конце октября, накануне торгов на пшеницу. Но проблема в том, что не один Сидоров такой умный. Все владельцы элеваторов тоже накупили себе заброшенных участков. Проблема усугубляется тем, что банки пытаются сдержать денежную массу, так как монеты привязаны к золоту. Поэтому народ начинает спекулировать расписками, векселями, правами на покупку участков. Происходит «накачка» населения кредитом. Население гасило одни кредиты другими, виртуально «богатея» за счет роста стоимости недвижимости и все глубже залезая в долги. Затем происходит насыщение кредитом. Дальше долги наращивать некуда: доходов уже едва хватает на обслуживание уже полученных кредитов и оплату базовых необходимостей (еда, горючее, коммуналка, образование, и т.д.) входящих в некий стандарт привычного уровня жизни. Далее наступает падение курса доллара, но если он на золотой привязке, и долларов не хватает, то требуется всеобщее падение цен. Но цена на рабочую силу падать не хочет.

И 29 октября, как раз накануне пшеничных торгов, все хозяева элеваторов пришли продавать свои участки, которые моментально падают в цене до прежних 100 монет. Но тут оказывается, что никакого мумие на участках нет и не было. Цены на участки падают почти до нуля. У Иванова в это время есть 1000 монет, они лежат в том же банке. Банк, на основе актуарных расчетов уверен, что паники не будет. Он на основе этих 1000 монет выдал еще пары кредитов. И вот 5 ноября оказалось, что у владельцев элеваторов нет достаточных денег на покупку высокого урожая. Все пытаются продать участки, но цены на них обваливаются. Цены на зерно падают в 5 раз (что усугублено, но не вызвано необычайно высоким урожаем), фермеры разорились — и пошло-поехало.

Если бы поток товарообмена в реальном секторе экономики, торгующем новопроизведённым товарами, был равномерным, то этот контур товарооборота мог бы благополучно функционировать со своей денежной массой. Но дело в том, что циркулируют суррогаты денег и продается виртуальная стоимость. В ноябре всем хлебозаготовителям нужна большая сумма, а до этого большая сумма в реальном контуре не нужна, она постепенно накапливается в руках хлебозаготовителей, но не используется ими в течение года и поэтому «проворачивается», где только можно.

Почему обвал акций начался за неделю до пшеничных торгов? Возможно, все деньги, которые надо было отложить на закупку пшеницы, пошли в спекулятивный контур перетока прав собственности. А в конце октября — начале ноября надо было эти деньги одним махом перевести из спекулятивного контура в реальный. Вот все хлебозаготовители и бросились продавать свои ценные бумаги накануне ноябрьских торгов на пшеницу. Кстати, весьма возможно, что массовая выдача кредитов фермерам в тогдашних США приходилась именно на март — время «первого звонка» к Великой депрессии. Поскольку фермеры не могут вернуть кредит в банк, они бросаются в банк за «своими» тысячами — и тоже ничего не получает, потому что в банке нет столько наличности, а банковские резервы (оставленный Петровым в залог заброшенный участок) не стоят и ломаного гроша. Так разорилось совсем немного, несколько банков, но все поняли, что деньги лучше не тратить, а сохранить. Факт увеличения бережливости и замедления скорости оборота доказывается тем, что, согласно Хейне, денежная масса к 1933 году сократилась только на 25%, а производство упало на 45%, то есть, согласно уравнению обмена, либо скорость оборота понизилась (из-за банковских проблем), либо часть денег была выведена из оборота и осела в «чулках». (Следует отметить, что производство упало на 45%, но торговля упала намного больше за счёт исчезновения рынка ценных бумаг.) Итак, спрос падает, дальше идёт цепная реакция. В этой модели важно, что банки разоряются не все сразу, а постепенно. Раз цена на акции падала, люди были бы готовы использовать деньги не на акции, а на товары. Пошли в банки, а там все деньги отданы на кредиты под покупку акций. Началось банкротство банков, которые не могли вернуть деньги вкладчикам. Деньги (информация) исчезли. Стало не хватать денег для кредитов промышленности, чему способствовал обвал доверия. Только потом последовала цепная реакция банкротств банков. Пик был в 1933 году.

Обесценивание всех кредитов, банкротство банков и потеря доверия приводят к тому, что все кредитные деньги исчезают. Товаров оказывается больше, чем реальных денег. Следовательно, цены должны упасть, но кредиты то взяты под те деньги, еще не дефлятированные, да и зарплата выдается в старых номиналах. Чтобы запустить систему надо взять кредит и все долги развязать, устроить взаимозачет, но это не делается, наоборот делается все возможное, чтобы сжать и без того уменьшившуюся денежную массу. Итак, никакого перепроизводства не было, а было исчезновение тех денег, которые были выпущены под залог и через кредит. В результате денег стало не хватать для обеспечения товарообмена, а внешне всё выглядело как перепроизводство. Цены-то падали из-за нехватки денег, а не из-за того, что никому не были нужны произведённые товары. Казалось бы, в условиях резкого уменьшения количества циркулирующих денег цены должны были бы постепенно уменьшиться, приспособиться к новой ситуации. Но не тут-то было! Цены падали, но неадекватно падению денежной массы. Большую роль в этом сыграли профсоюзы, протестовавшие против всяких попыток снижения зарплаты. Предприниматели разорялись или просто увольняли рабочих, но снизить зарплаты (в денежном выражении, а не в реальном) не удавалось. Только дефолт Рузвельта позволил снизить цену денег. Вероятно, важную роль в развитии кризиса сыграл фактор сезонности. Для обслуживания торговых операций по продаже зерна в ноябре требовалось пиковое возрастание денежного потока на этом участке товарооборота, но у покупателей зерна нужных денег не оказалось, так как они были вложены в акции («ценные» бумаги). Накануне торгов покупатели зерна практически одновременно кинулись продавать свои акции, что и спровоцировало резкое падение их цены. Если бы не крах на бирже, то зерно, видимо, было бы раскуплено у фермеров по нормальной цене: непосредственно перед кризисом давались кредиты под закупку зерна по цене 10% от стоимости с последующим возмещением после покупки. Следовательно, можно полагать, что рынок периода Великой Депрессии обвалился именно в преддверии больших трат покупателей зерна из-за фактора сезонности, который не позволил амортизировать ситуацию, а первыми пострадавшими оказались покупатели зерна, хранившие свои деньги в «ценных» бумагах.

Второй причиной кризиса 1929 года было то, что доллар был привязан к золоту. Государство просто не могло удовлетворить спрос на деньги, обслуживающие закреплённую полезность. Американская экономика выросла настолько, что было невозможно покрыть потребности товарооборота деньгами, обеспеченными золотым запасом, и когда количество кредитных денег, дополнительно выпущенных частными банками, резко сократилось, покрыть товарооборот оставшимся количеством денег стало невозможно. По сути, накануне кризиса американская экономика перешла те рамки, которые можно было обеспечивать денежной массой, привязанной к золоту. Это было время экономического бума. В 1929 году США произвели автомашин 5.4 млн. Сравнимо с сегодняшними цифрами. И когда, из-за банковского кризиса, исчезли кредитные деньги, оставшимися деньгами невозможно было обеспечить товарообмен новопроизведёнными товарами.

Основная идея санации экономики и последовательность мер по выходу из кризиса подтверждают гипотезу о том, что основной причиной кризиса стало потеря доверия и нехватка денег. Надо было 1) отменить золотую привязку и сделать количество денег регулируемым, 2) укрепить доверие в финансовой сфере, 3) добавить в экономику реальных денег, 4) убрать факторы, способствующие забастовкам, 5) сократить производство продовольствия из-за потери зарубежных рынков. Увеличить количество денег можно было, лишь убрав золотую привязку. Правительство отказалось от золотого стандарта, а проведенная в дальнейшем девальвация доллара способствовала обесценению долгов и повышению конкурентной способности американского экспорта [39].

Шла накачка денег в экономику, обеспеченных гарантиями государства. Была непрямым образом повышена зарплата. Были введены ограничения на продолжительность рабочей недели, обязательный минимум оплаты труда, прямая помощь безработным, введена система страхования по безработице и организация общественных работ. При этом важно было не дать инфляции превысить критический порог. Поскольку другие страны стали меньше покупать зерно у США, то надо было снизить его производство, чтобы уровень жизни фермеров поддержать. Основная задача была связана с поднятием относительного уровня цен на сельхозпродукты, соответствующего докризисного уровня — в качестве такового было взято лето 1914 г. Падение цен на сельскохозяйственную продукцию к 1934 г. составило около 58%. С этой целью вводились премиальные выплаты для тех хозяйств, которые готовы были сократить посевные площади [40].

Конечно, сводить всё к исчезновению денег не правильно. Было одновременное воздействие и других факторов. Однако исчезновение денег — это тот фактор, который удесятерил Великую депрессию. Не все согласны с такой моделью Великой депрессии. По мнению Николая Чувахина (mo.economics) основным толчком послужило только перепроизводство в аграрной сфере. В то время в США четверть трудоспособного населения была занята в сельском хозяйстве. Банки официально делились на городские и сельские. Первые кредитовали в основном промышленные компании, вторые — в основном фермеров. Соответственно, строились и отношения межбанковского кредита — сельские банки занимали у городских банков весной, а городские у сельских — осенью. 1928 год был очень удачным для фермерских хозяйств. Сельское хозяйство заработало очень приличные прибыли и нацелилось на повторение успеха в 1929 году. Соответственно, фермеры взяли большие кредиты в сельских банках и засеяли всю землю, которую только могли. В результате урожай 1929 года оказался на 20% выше обычного. Однако все склады были и так забиты прошлогодним урожаем, рынок не мог принять такого избытка, и цены на зерно упали в 5 раз, вызвав разорение фермеров, невозврат ими кредитов сельским банкам, разорение сельских банков и цепную реакцию биржевого краха и разорения остальных банков.

Но до ноября 1929 года падение цен на рынке товаров было, но не очень сильное. Следовательно, крах начался не с перепроизведённой пшеницы, а с завышенных представлений о полезности торгуемым капиталом, со вздутых цен на недвижимость и акции. Итак, имеется большое число свидетельств того, что во время Великой депрессии перепроизводство виртуальных денег привело в какой-то момент к дестабилизации финансов и потере доверия к деньгам. Золотая привязка не позволила деньгам упасть в цене, что и привело к длительной депрессии.

10. А ЧТО В РОССИИ?

А теперь сравним ситуацию во время Великой депрессии и ситуацию с России в настоящее время. Как я уже цитировал прогноз Смирнова, имеются много внешне схожих признаков. Однако суть ситуации в России совершенно другая, не такая, как в США 1929 года.

1. Россия не является ведущей страной мира, какой являлись США в 1929 году, поэтому ожидать начала кризиса в России не приходится. Если что и может быть, то только скачки курса доллара.

2. В России нет золотой привязки рубля, поэтому ничто не мешает правительству в случае исчезновения кредитных или рентных (например, в результате резкого подешевения жилья) напечатать новые деньги. Главное, чтобы не провалиться в гиперинфляцию, но это зависит от квалификации банкиров Центрального банка.

3. Биржа занимала центральное место в экономике США, а Великая депрессия не началась с завала биржи на бок. В России главную роль в росте национального дохода играет рост поступления нефтедолларов. Благополучие нынешней России зиждется и на росте цен на нефть, а не на росте производства, как в США в 1929 году. Рост благосостояния россиян связан с тем, что укрепляется рубль и на него теперь можно купить все больше иностранных товаров.

4. Совершенно другая ситуация имеется в денежной сфере. В нынешней России денег до сих пор не избыток, а их нехватка. Только-только все это псевдоденьги в виде взаимозачетов, бартера, расписок начали уходить с рынка. Именно поэтому хотя количество денег увеличивается в разы, а рост реального производства идет на единицы процентов, инфляции практически нет — 9% в год это копейки по сравнению с цифрами, во времена Ельцина.

5. В России идет инфляция доллара. Что это значит? А то, что на доллар можно купить в России все меньше и меньше товаров. Падение покупательной способности доллара в России опережает его мировую инфляцию. Наверное, единственно полезное дело, которое сделало нынешнее правительство России, стало повышение общего уровня цен до такового в мире, что позволило резко увеличить долю ренты на собственность (не путать с земельной рентой) в российской собственности. Посмотрите сами, иностранцы платят за вшивые гостиницы в Москве больше, чем в Риме.

6. Да и психологически ситуация в нынешней России резко отличается от таковой во время Великой депрессии. Например, в США за время Великой депрессии промышленное производство сократилось к 1932 году на 47% по сравнению с 1929 годом. Инвестиции упали в четыре раза. Тяжёлая промышленность была загружена на 15-20% от имеющихся мощностей. Численность безработных достигла трети населения. Разорились миллионы держателей акций, страну захлестнула волна банкротств. То есть ситуация очень напоминала нашу. Сходство в масштабах кризиса позволяло ожидать и сходного ухудшения демографических показателей. Ничего подобного! Большинство показателей здоровья населения, включая смертность, сохранили благоприятную динамику. Уровень самоубийств в Америке 30-х вырос всего на 5-8% по сравнению с динамикой предшествующих лет. На Украине количество самоубийств с 1988 по 1999 год возросло на 58%, а в России с 1990-го по 1994-й — на 60% [41].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Великий крах фондового рынка в США в 1929 г. является одним из поворотных событий в истории мировой экономики. Это был сильнейший удар под дых свободному рынку. Именно после него инфляционное стимулирование спроса перестало восприниматься как ересь. Именно после него государство получило карт-бланш в регулировании капиталовложений, сбережений и производства. Именно после него макроэкономика приобрела ореол научности.

Основной причиной кризиса стало исчезновение накачанных до Великой депрессии кредитных денег и последующая потеря доверия населения и финансистов к псевдоденьгам. Поскольку реальные деньги были привязаны к золоту, это привело к острой нехватке денег в экономике, что и обусловило столь длительное падение производства.

Замечу по ходу дела, что СССР во время Великой депрессии успешно развивался. Если по капиталистическим странам в среднем падение промышленного производства составило 38%, а их внешнеторговый оборот сократился на две трети, то в те времена в СССР были самые высокие темпы экономического роста за всю мировую историю. Если на Западе в 1931 году было около 30 млн. безработных, то в СССР с 1931 г. стал даже ощущаться недостаток рабочей силы. Не зря в те годы симпатии западной интеллигенции качнулись в сторону советского общества.

Мне остается только присоединиться к мнению одного из авторов [42] Рунета и процитировать его заключительный абзац. «Вся эта медийная паника, которую они (империалисты — С.М.) сейчас организуют в России, Китае, Бразилии, Индии и пр. нужна только для того, чтобы мы поверили, что это не им, а нам приходит кирдык и кинулись вкладывать свои рубли, юани, рупии и песеты в их «устойчивые» валюты и экономики. Так вот — предлагаю не кормить этих заморских «мистеров твистеров» вашими деньгами. Они и так сильно много жрут последнее время — пусть садятся на диету и худеют. Так что еще раз — спокойствие, главное спокойствие. Никакого кризиса в России нет и не будет, даже если все аналитики и эксперты во всех газетах и передачах забрызгаются с ног до головы слезами, слюной и соплями.»

Единственное, что может грозить гражданам России до сих пор хранящим деньги в долларах, тот же самый Рузвельтовский дефолт. Но есть еще евро, йена. Для возникновения же собственной Великой депрессии в России нет никаких предпосылок. Замечу, что подобная депрессия в России уже была, рукотворная, в 1991 году и уже очень и очень медленно, но вроде бы излечивается. Народу сейчас организовали пир во время чумы. Это очень нестабильное благополучие. С одной стороны это плохо, но с другой и хорошо, так как кризис не будет всеобщим и обширным.

www.contrtv.ru

Величие депрессии

Великая депрессия – точка отсчета. Кошмар эпохи. Ее возвращения постоянно боятся

Опыт Великой депрессии помогает избежать прошлых ошибок, но никак не отменяет вопросов, на которые всякий раз приходится заново отвечать во время новых кризисов

Всемирная депрессия 1929–1933 годов (а по другим подсчетам, так и 1929–1939-го) велика и даже величественна не просто собственным своим размахом, а тем, что сумела стать мифом, впечаталась в умы как образец того, что ни в коем случае не должно повториться.

Президент Обама перестал поминать о ней в каждой речи только совсем недавно, и то по специальной просьбе советников — чтобы не пугать людей, которые и без того перепуганы.

О Великой депрессии помнят всегда. Это точка отсчета. Кошмар эпохи. Ее возвращения постоянно боятся. «Великая депрессия-2». «Великая депрессия: второе пришествие». «Великая депрессия: воспоминания о будущем?» Это не сегодняшние заголовки, им лет по восемь.

Потому что в начале нулевых очень многим в США казалось: опять начинается! Акции валились вниз. «Судный день американских финансов» — так назывался бестселлер тех лет. Тогда кризис залили деньгами. Но уже в последний раз. Опять началось — и уже по-настоящему — сейчас. И если это действительно повторяется, то что именно было в тот раз?

Почти каждый, думаю, видел фотографию: женщина с изможденным лицом в отчаянии схватилась рукой за подбородок, а к ней прижимаются дети мал мала меньше. Их лиц не видно, видимо, плачут. В популярной советской книжке об Америке, из которой я получил свои первые сведения о Великой депрессии, это фото, разумеется, присутствовало. «1929–1933 гг. Беда пришла в миллионы американских семей…» — гласила подпись.

Вообще-то, дело было в 1936-м, в разгар рузвельтовского «нового курса». Доротея Ланг, талантливый социальный фотограф, затормозила около навеса, под которым женщина с детьми ждала возвращения мужчин, ремонтировавших их машину. Она согласилась позировать. Было сделано шесть постановочных снимков, один из которых оказался гениальным, обошел мир и под названием «Мать-мигрантка» (вариант: «Семья сборщиков гороха») стал фирменной этикеткой «Великой депрессии».

«Мама любила жизнь и наслаждалась жизнью, любила своих детей… Она любила музыку, танцы. Когда я смотрю на эту фотографию, мне становится грустно». Так сказала много лет спустя одна из дочерей «матери-мигрантки».

Этикетка, как и положено этикетке, оказалась с фальшью. Но ведь было же что-то такое, на что ее удобно оказалось наклеить.

Амбиции без рецептуры

Экономисты и сегодня спорят, был ли тот кризис неизбежным, и еще больше — кто персонально из тогдашних экономических авторитетов виновен в том, что депрессия так далеко зашла и так долго не кончалась. Но на этот раз в такую дискуссию можно и не углубляться. Речь ведь идет о великом событии. А

великими событиями вообще и великими экономическими событиями в частности управляют вовсе не экономисты. Ими управляет дух времени. А тем, кто принимает решения, история, самое большее, предоставляет на выбор пару-тройку вариантов.

И, как назло, почти всегда не похожих на то, что предписывает та или другая научная теория.

В тогдашнем мире экономический кризис обязательно должен был в конце концов случиться — по той простой причине, что циклические кризисы происходили регулярно.

Должен ли он был при этом стать сокрушительным? Видимо, да. Потому что после Первой мировой войны никто уже не был готов просто перетерпеть очередной циклический спад — так, как это делали раньше. Власти, повинуясь собственным амбициям, а также воле народа и групп давления, считали теперь своим долгом с ним бороться. Но только усугубляли бедствия. Ведь никто еще не знал, как управлять кризисами. Рецептура этого дела была придумана позже. Ведь до сих пор кризисами не управляли. В них даже находили вкус.

До Первой мировой экономика Запада опиралась на золотой стандарт. Денежная единица каждой благоустроенной страны выражалась в золоте, и каждое правительство или центробанк обязывались выдавать по этому курсу золото в обмен на свои банкноты всякому, кто их предъявит.

То тут, то там власти, как и сейчас, печатали слишком много бумажных денег. Как и сегодня, это приводило к росту внутренних цен, но в тогдашних условиях сразу же инициировало набег клиентов, требующих золото в обмен на инфлирующие банкноты. А в те времена было принято стойко защищать «твердость» своей валюты (т. е. неизменность обменного ее курса на золото). Поэтому в критических ситуациях власти обычно меняли свою линию и пресекали ими же созданный инфляционный бум железной рукой, прекращая печатать банкноты и резко повышая кредитную ставку. Что вело к сжатию денежной массы (то есть к дефляции), к падению цен и зарплат, спаду производства, разорению части банков и предприятий, быстрому очищению экономики от больных активов и началу нового подъема через год-полтора.

Для того чтобы играть по этим правилам, нужны были такие промышленники и банкиры, которые еще не догадались, что у властей можно потребовать денег на спасение своих фирм. Нужны были такие рабочие, которые соглашались получать меньше и отыскивать новые места взамен потерянных.

И вообще нужны были такие рядовые люди, которые в массе своей не являлись вкладчиками банков или получателями кредитов и поэтому вполне хладнокровно смотрели на трагедию тех немногих, кто терял свои накопления или вынужден был объявить о неплатежеспособности.

Золотым было это время или нет, но после Первой мировой оно прошло. Настало другое. Все чувствовали, что оно новое, хотя мало кто понимал, какое именно. И эта сумятица очень сказалась на последующих событиях.

Первая мировая и так-то была страшна, да еще и не привела к ясному итогу. Формально она закончилась, а по существу и в 1920-е годы продолжалась в невоенных формах. То, что игра не доиграна, подспудно чувствовало большинство. Причем часть его с ностальгией обращала взоры назад, а другая часть отрекалась от старого мира и искала новых путей. Сообразуясь с теми и другими, экономическая политика всех главных стран опиралась не на реальную действительность, а на смесь ностальгических воспоминаний, непосильных амбиций и страхов друг перед другом.

Британия вроде бы отстояла в войне свою центральную мировую роль и пыталась вести соответствующую экономическую линию, хотя имела для этого все меньше возможностей. Франция в своей роли победителя пыталась быть европейским хозяйственным гегемоном, но тоже не имела для этого ни сил, ни энергии. Германия, сохранившая огромную силу, переживала унижение куда сильнее, чем это унижение того заслуживало. Америка чувствовала себя духовным и материальным лидером человечества, но отвергала любые обязанности, в том числе торговые и финансовые, налагаемые этим статусом.

Главными докризисными экономическими событиями 1920-х были: американский бум, европейские усилия возродить золотой стандарт (от которого всем, кроме Америки, пришлось отказаться во время Первой мировой войны) и торговые барьеры, возводимые друг против друга.

И то, и другое, и третье помогло сделать предстоящий кризис грандиозным.

Процветание США в 1920-е сопровождалось потребительской революцией и надуванием хорошо нам сегодня знакомых пузырей — бумом дешевого кредитования и биржевым бумом. К тому моменту уже не меньшинство, а большинство американцев были вкладчиками банков и (или) получателями кредитов или биржевыми игроками. Поэтому отношение общества к любым возможным колебаниям на всех этих рынках уже ни в коем случае не могло быть по-старинному терпимым.

Тем временем Британия пустилась в ностальгическую авантюру, восстановив в 1925-м золотой стандарт и притом в максимально нелепой форме, приписав своему обесцененному фунту прежний, довоенный золотой номинал. Обновленный, «дорогой» фунт оказался переоцененным, британский экспорт подорожал и потерял конкурентоспособность, а тех, кто чувствовал в этой политике слабину и желал обменять бумажные фунты на золото, все время было в избытке.

Эффективно поправить дело можно было только дедовским способом — снизить цены и зарплаты, повысить ставки кредитов и не препятствовать закрытию нерентабельных предприятий. Но это отныне было исключено: грозные британские профсоюзы, соединившись с промышленными лоббистами, разнесли бы любое правительство, которое попробовало так себя вести.

Поэтому реставрированная британская финансовая гегемония все время висела на нитке и поддерживалась с помощью ловкости рук — фактических ограничений на конвертацию фунта в золото, навязывания иностранным банкам фунта в качестве надежного якобы заменителя золота, выпрашивания в нью-йоркских банках кредитов на поддержку британской валюты и т. п.

Сложившаяся таким порядком система из двух главных мировых валют — доллара и фунта — была странной и не способной выдержать сколько-нибудь серьезную встряску. Но большинству других государств тоже пришлось формально вернуться к золотому стандарту, а фактически же — признать свою зависимость от обеих главных валют.

Повышенная ненадежность мировых финансов дополнялась и повышенной ненадежностью мировой торговли. Протекционистские пошлины стали выше довоенных. Вдобавок они сверх обычных своих задач широко использовались для сведения счетов между вчерашними победителями и вчерашними побежденными. И, может быть, главное: протекционизм утвердился в умах как респектабельный и совершенно естественный инструмент решения экономических проблем, притом особенно подходящий именно в трудные времена.

Все это вместе взятое, вся эта система липовых гарантий и невыполнимых правил игры, вполне объясняет, почему трудные времена оказались по-настоящему трудными.

В октябре 1929-го американский финансовый пузырь начал сдуваться. Биржа рухнула. Банки еще держались, но выдачу кредитов уменьшили, и особенно за границу. Это ударило по Британии, но еще сильнее — по Германии. Там в начале 1920-х была пережита гиперинфляция, банковская система еще не пришла в себя, да и марке не доверяли, поэтому фирмы и муниципалитеты в больших масштабах брали краткосрочные кредиты в Америке. Теперь немецкая экономика была послана в нокдаун. При этом

первые год-полтора мирового кризиса не так уж отличались от привычных циклических спадов прошлого. Большинство экономических субъектов (а вслед за ними, как обычно, и большинство экспертов) считали, что дно уже достигнуто.

В конце 1930-го — начале 1931-го американская промышленность даже начинает было расти. И вот как раз тут депрессия и становится Великой. Пошел новый обвал. Кризис оказался многоступенчатым.

Очевидный вклад в это внесла межеумочная политика национальных властей, в первую очередь американских. Считая, что по старинке сидеть без дела уже нельзя, они начали инфляционное кредитование и субсидирование экономики, но осуществляли это вяло, неуверенно и далеко не с тем размахом, как это происходило потом, в кейнсианскую и даже в монетаристскую эпохи.

Кроме того, американцы, англичане и прочие все еще пытались сохранить золотые стандарты своих валют и из-за этого чувствовали себя в ловушке. Золотой стандарт, как ему и положено, мешал властям разворачивать инфляцию, но даже и та инфляция, которую они робко пытались осуществить, все равно порождала массу дополнительных забот ради сохранения золотого стандарта.

Не меньше проблем создал и взлет протекционизма. Летом 1930-го в США вступает в действие тариф Смута — Хоули. Он еще больше затрудняет импорт в Америку, а в мире отзывается волной повальных протекционистских мероприятий, резким спадом международной торговли и, соответственно, ударом по производству во всех странах.

Глобальный кризис вступает во вторую фазу, лозунгом которой становится «Спасайся, кто может!».

Осенью 1930-го и весной 1931-го в США одна за другой проходят две банковские паники. Массы людей пытаются изъять свои вклады, банки лопаются, кредиты почти перестают выдаваться, безработица становится повальной, а реальные доходы тех, кто работу сохранил, заметно падают.

Параллельно нарастает стремление подставить друг другу ножку в международных делах. Весной 1931-го начинается французская банковская война против Австрии и Германии из-за их попытки создать таможенный союз. За этим альянсом преждевременно видят политическую угрозу. К июню — июлю эта финансовая атака приводит к банкротству австрийской банковской системы и ступору германской.

В сентябре 1931-го Британия отказывается от золотого стандарта и резко снижает курс фунта по отношению к доллару и другим валютам. Это убивает двух зайцев: обесценивает фунтовую задолженность Британии другим странам и одновременно работает как мощнейшая протекционистская мера — все, что ввозится в Англию, разом дорожает, а все, что вывозится, дешевеет.

Вслед за этим от золотого стандарта одна за другой отказываются и другие страны (последними в 1933-м — Соединенные Штаты), соревнуясь друг с другом, кто сильнее удешевит свою валюту и получит выигрыш во внешней торговле. Но поскольку такую политику проводит не кто-то один, а все, то

эта серия государственных истерик в сочетании с протекционизмом обычного образца просто душит мировую торговлю, которая за два-три года сокращается в разы.

В 1932-м кризис достигает кульминации. Хуже всего Америке и Германии: производство упало больше чем в полтора раза, каждый третий или четвертый — безработный. И там, и там общество созревает для радикальных решений. Американцы — для «нового курса». Немцы — для нацизма. Казалось, бедствия настолько велики, что оправдывают любые меры, лишь бы от них избавиться.

Кстати, взглянем из сегодняшнего дня: а насколько велики были эти бедствия?

Десятки миллионов людей недоедали. Но такого понятного нам явления, как голод, не было ни в одной из пораженных кризисом развитых стран. В двух десятках немецких городов уменьшилось число жителей. Но это было вызвано перемещениями безработных. Общее число жителей страны увеличивалось даже и в эти годы. Население Соединенных Штатов, выросшее на 1,26 млн в последнем году бума — 1929-м, увеличилось на 1,31 млн в 1930-м и лишь на нижней фазе спада, в 1932–1933-м, прирастало вдвое медленнее — на 700–800 тысяч ежегодно.

У нас в то же самое десятилетие миллионы умерли от голода, а другие миллионы были перебиты во время террора. Не говоря о миллионах раскулаченных, вывезенных с семьями в товарных вагонах в дикие края. Неужели их испытания и в самом деле сравнимы с тяготами «матери-мигрантки»? А если, скажем, среднему немцу из измученной Германии 1932 года показать Германию 1945 года, в которой все разрушено, каждый двенадцатый погиб, а каждый пятый с позором изгнан из мест прежнего обитания, то, как вы думаете, что бы он выбрал?

Реальные испытания Великой депрессии, с ее падением доходов, безработицей и прочим, сравнимы с испытаниями, которые пережило наше поколение в начале 90-х, на переходе от социализма к капитализму.

Это именно та мерка, которая подходит, чтобы их мерить. И она же помогает понять, от чего европейцы и американцы хотят уберечься в нынешний кризис.

Падение заработков и даже, пожалуй, потеря работы — это еще не самое страшное. Самое страшное — это остаться без гроша, если лопнет банк, в котором ты хранишь сбережения. Оказаться с семьей на улице, потому что вас выселили из дома, кредит за который ты больше не можешь оплачивать. Не просто быть безработным, а быть безработным без пособия. А равно и без лечения, без пенсии по старости или болезни и без всего прочего, что люди, справедливо или нет, считают полагающимся им житейским минимумом.

Кризис не кризис, но это именно тот набор благ, лишиться которого категорически не готово сегодняшнее западное и, надо думать, наше общество. Именно этого оно впервые внятно потребовало как раз во время Великой депрессии.

Авторитет Франклина Рузвельта в 1930-е годы целиком заработан тем, что он сумел откликнуться на эти требования.

Рузвельт не поднял американскую экономику. Не там были его подлинные успехи.

Сумбурные и путаные мероприятия «нового курса», удушающие конкуренцию и предпринимательскую активность, только замедлили выход из кризиса и спровоцировали новый спад в 1937–1938-м.

В 1939-м Америка все еще производила на 10% меньше, чем за десять лет до этого. Из хозяйственной депрессии ее вывел не «новый курс», а Вторая мировая война.

Но из депрессии душевной Рузвельт американцев действительно вывел, притом быстро и качественно. Гарантии сохранности банковских вкладов, препятствование выселению людей из жилищ, страхование по безработице, старости и болезни — все это в соединении с эффективным пиаром переломило настроения в стране. У рядовых людей возникло ощущение, что политика властей вращается вокруг них и обращена к ним, а не к каким-то закулисным или верхушечным интересам. Это был грандиозный урок для всех, кто принимает решения. И он не забыт.

Свою борьбу с сегодняшней мировой депрессией западные лидеры (о наших из деликатности умолчим) начали как раз с того, чем их предшественники занялись только к концу депрессии 1930-х: рядовых людей осыпают гарантиями, а экономику — инфляционными кредитами и субсидиями.

Что вполне целесообразно для поднятия духа граждан и очень сомнительно для поднятия тонуса экономики.

Прежний опыт помогает избежать прошлых стартовых ошибок, но он никак не отменяет вопросов, на которые придется заново ответить сегодня. На что сделать ставку — на бюрократическую опеку или на энергию предпринимательства? На международную координацию или на экономический национализм? На жизнь в долг или на жизнь по средствам? Ответы, как и в прошлый раз, подскажут не теоретики, а дух времени.

m.gazeta.ru