Невроз и интеллект

Невроз и интеллект

На роль интеллекта в генезе невротических расстройств указывают многие авторы, в частности Айзенк и Рачман. Эти авторы на основании экспериментально-психологических исследований рассматривали вопрос о значении уровня интеллекта в развитии неврозов. Для больных неврозами кривая распределения интеллекта, оказалась более пологой, чем у здоровых. Иными словами, в группе больных неврозами было гораздо меньше лиц со средним интеллектом, чем в контрольной группе, и на оба крайних отрезка приходился больший процент лиц, страдавших неврозами, чем в контрольной группе. Эти важные данные позволили исследователям сделать вывод о том, что у людей со средним интеллектом невроз развивается реже, чем у отклоняющихся от среднего уровня в сторону более высокого и более низкого интеллекта.

Отечественные исследователи, занимавшиеся изучением значения уровня интеллекта и мыслительных способностей для возникновения невротических расстройств, отмечали важность когнитивных механизмов для неврозогенеза. Ф.Б. Березин (1988) писал о том, что повышение вероятности возникновения внутрипсихических конфликтов при выраженных изменениях в окружающем человека пространстве связано не только с мотивационными, но и с информационными процессами. По его мнению, в необычной среде важное значение приобретает когнитивная (познавательная, связанная с анализом и сопоставлением информации) оценка ситуации и реакция индивидуума на эту оценку. Несоответствие между когнитивными элементами (когнитивный диссонанс) влечет за собой возрастание напряженности тем большее, чем более значимо для индивидуума это несоответствие.

Интеллектуальная сфера и познавательные процессы невротиков характеризуются рядом особенностей, к которым можно отнести общую низкую способность к обучению и усвоению нового. Кроме вышеперечисленных позиций хорошо известно, что E. Bleuler в свое время воспользовался понятием «относительное слабоумие» для обозначения практической беспомощности невротиков и психопатов при формальном отсутствии у них расстройств мышления и интеллекта. При этом он подчеркивал контраст между формально высоким интеллектом и беспомощностью в решении практических жизненных задач, связанной с невозможностью всесторонней оценки обыденных явлений, т.е. можно говорить, что интеллектуальная деятельность в сфере обыденных отношений, основанная на здравом смысле и разуме, препятствует формированию невротических расстройств, тогда как противоположные ее основания способствуют возникновению неврозов.

Возникновение и прогрессирование невроза видится как результат неспособности личности предвосхищать ход событий и собственное поведение во фрустрирующих ситуациях, что обусловлено доневротическими особенностями «потенциального невротика», условно названными антиципационной несостоятельностью, т.е. невозможностью прогнозировать развитие событий. Личность, склонная к невротическим расстройствам, исключает из антиципационной деятельности нежелательные события и поступки, ориентируясь всегда лишь на желательные. В связи с этим, попадая в неспрогнозированную, неблагоприятную и вытесненную в связи с этим из «ситуационного сценария» жизненную коллизию, человек оказывается в смятении, ему не хватает времени, чтобы эффективно справиться с ситуацией.

И даже если система психологической компенсации у него функционировала нормально, то в условиях расхождения прогноза и при крайней выраженности эмоциональных переживаний (обиды, разочарования, недоумения), связанных с этой прогностической ошибкой, человек может не использовать потенциальных возможностей к совладанию с ситуацией и заболеет неврозом. Адаптивное значение для преодоления трудных жизненных ситуаций имеют такие стратегии, как «антиципирующее совладание» и «предвосхищающая печаль», которым для большей продуктивности должен быть предоставлен определенный промежуток времени.

Известно, что на уровне животного мира прогрессивная эволюция возможна только в том случае, если животные имеют возможность подготовиться к предстоящим событиям.

Сходное предположение можно также признать верным и в случае с человеческой личностью: развитие в процессе социализации человека антиципационных способностей эволюционно обусловлено. Оно направлено на упреждение запредельных для психики переживаний, на более полноценную и качественную адаптацию личности к социуму.

www.nevroz.info

Патопсихология невротических расстройств

Внимание

Память

Мышление и воображение

Интеллект

Эмоции, аффекты и чувства

Мотивация, волевая деятельность и поисковая активность

Сознание и самосознание

Когнитивное оценивание, фрустрационная толерантность и стрессоустойчивость

Коммуникативная компетентность

Психическая ригидность и фиксированные формы поведения

Глава 4 книги Менделевич В.Д., Соловьева С. Л. «Неврозология и психосоматическая медицина». — М.: МЕДпресс-информ, 2002 г.

На роль интеллекта в генезе невротических расстройств указывают многие авторы, в частности H.J. Eysenck и S. Rachman. Эти авторы на основании экспериментально-психологических исследований рассматривали вопрос о значении уровня интеллекта в развитии неврозов. Для больных неврозами кривая распределения интеллекта, по результатам исследований H.J. Eysenck и S. Rachman, оказалась более пологой, чем у здоровых. Иными словами, в группе больных неврозами было гораздо меньше лиц со средним интеллектом, чем в контрольной группе, и на оба крайних отрезка приходился больший процент лиц, страдавших неврозами, чем в контрольной группе. Эти важные данные позволили исследователям сделать вывод о том, что у людей со средним интеллектом невроз развивается реже, чем у отклоняющихся от среднего уровня в сторону более высокого и более низкого интеллекта.

Отечественные исследователи, занимавшиеся изучением значения уровня интеллекта и мыслительных способностей для возникновения невротических расстройств, отмечали важность когнитивных механизмов для неврозогенеза. Ф.Б. Березин (1988) писал о том, что повышение вероятности возникновения интрапсихических конфликтов при выраженных изменениях в системе человек-среда связано не только с мотивационными, но и с информационными процессами. По его мнению, в необычной среде важное значение приобретает когнитивная (познавательная, связанная с анализом и сопоставлением информации) оценка ситуации и реакция индивидуума на эту оценку. Установление роли когнитивных элементов в развитии стресса позволило утверждать, что истинный медиатор общего адаптационного синдрома по своей природе когнитивен: Несоответствие между когнитивными элементами (когнитивный диссонанс — по L. Festinger) влечет за собой возрастание напряженности тем большее, чем более значимо для индивидуума это несоответствие.

Квалификация роли интеллекта в психической травматизации представлена в работах Г. К. Ушакова (1987), который поддерживает точку зрения, что «принятое положение о том, что ведущим, а подчас и единственным дефектом психики лиц, у которых отмечается склонность к возникновению пограничных нервно-психических расстройств, является недостаточность их аффективно-волевой сферы, все больше и больше подвергается пересмотру».

Г.К. Ушаков выдвигал следующее теоретическое обоснование вышеприведенному мнению: «Если принять традиционную установку: психическая травма действует на эмоционально-волевую сферу, вызывая пограничное состояние, то необходимо, во-первых, занимать одностороннюю позицию в анализе психического и личности, а во-вторых, односторонне оценивать содержание и структуру составляющих элементов «ситуации» (обстоятельств жизни). Последняя никогда не адресуется к психике только по каналам, поставляющим эмоционально-волевую информацию. Ситуация всегда сложно преобразуется и в рассудочной деятельности человека. А в таком случае само содержание и качества целостной реакции на ситуацию во многом определяются возможностями полной и адекватной оценки ее индивидуумом».

По мнению S. Bach, интеллектуальная сфера и познавательные процессы невротиков характеризуются рядом особенностей, к которым можно отнести общую низкую способность к обучению и усвоению нового. Кроме вышеперечисленных позиций хорошо известно, что E. Bleuler в свое время воспользовался понятием «относительное слабоумие» для обозначения практической беспомощности невротиков и психопатов при формальном отсутствии у них расстройств мышления и интеллекта. При этом он подчеркивал контраст между формально высоким интеллектом и беспомощностью в решении практических жизненных задач, связанной с невозможностью всесторонней оценки обыденных явлений, т.е. можно говорить, что интеллектуальная деятельность в сфере обыденных отношений, основанная на здравом смысле и разуме, препятствует формированию невротических расстройств, тогда как противоположные ее основания способствуют возникновению неврозов.

Особо отметим роль антиципационных способностей, входящих в структуру т.н. коммуникативных способностей человека. Этиопатогенез невротических расстройств в соответствии с антиципационной концепцией неврозогенеза (В.Д. Менделевич) неразрывно связан с антиципационными процессами. Неврозогенез видится как результат неспособности личности предвосхищать ход событий и собственное поведение во фрустрирующих ситуациях, что обусловлено преморбидными особенностями «потенциального невротика», условно названными антиципационной несостоятельностью. Личность, склонная к невротическим расстройствам, исключает из антиципационной деятельности нежелательные события и поступки, ориентируясь всегда лишь на желательные. В связи с этим, попадая в неспрогнозированную, неблагоприятную и вытесненную в связи с этим из «ситуационного сценария» жизненную коллизию, человек оказывается в цейтноте времени для применения совладающего поведения.

И даже если система психологической компенсации у него функционировала нормально, то в условиях расхождения прогноза и при крайней выраженности эмоциональных переживаний (обиды, разочарования, недоумения), связанных с этой прогностической ошибкой, человек может не использовать потенциальных возможностей к совладанию с ситуацией и заболеет неврозом. Адаптивное значение для преодоления трудных жизненных ситуаций имеют такие стратегии, как «антиципирующее совладание» и «предвосхищающая печаль», которым для большей продуктивности должен быть предоставлен определенный промежуток времени. По мнению А.В. Брушлинского, имеется отчетливая связь саморегуляции и предвосхищающих форм мышления.

Выделение антиципационных способностей в структуре интеллекта в приведенной выше интерпретации не является традиционным. Даже о прогностических способностях как психофизиологических характеристиках имеются в литературе лишь отдельные упоминания, что связано, в первую очередь, с рассмотрением процессов вероятностного прогнозирования, как правило, с позиций психофизиологии. Однако, клинические сравнения и результаты патопсихологических экспериментов больных неврозами и «неврозоустойчивых личностей» дают основание с большей уверенностью говорить о психосоциальных корнях антиципационных способностей коммуникативного уровня.

Сходное предположение можно также признать верным и в случае с человеческой личностью: развитие в процессе социализации человека антиципационных способностей эволюционно обусловлено. Оно направлено на упреждение запредельных для психики переживаний, на более полноценную и качественную адаптацию личности к социуму.

Можно констатировать, что из индивидуально-типологических параметров наименее изучены для целей неврозологии оказались способности индивидуума, его интеллект. До настоящего времени не до конца ясна роль взаимоотношений составляющих личность параметров, таких, например, как способности и характер. По мнению К.К.Платонова (1986), противоречия между теми или иными способностями и неспособностями и различными чертами характера имеют немаловажное значение для становления личности и могут привести сами по себе к невротическим срывам.

С целью выяснения роли способностей человека, отражающей уровень развития ее интеллекта в функционировании выявленных и описанных выше психологических механизмов возникновения невротических расстройств (антиципации и психокоррекции), нами было предпринято клиническое и патопсихологическое изучение невротических симптомов, возникших у больных с умственной отсталостью. Проблема возможности формирования неврозов на базе умственной отсталости достаточно спорна. Некоторые авторы (Гуськов B.C., Ильясова Т.В., 1983) оценивают любые непсихотические нервно-психические расстройства у олигофренов как неврозоподобные. Другие придерживаются мнения о возможности невротического симптомообразования у лиц с умственной отсталостью (Гарбузов В.И., Захаров А.И., 1977). В связи с этим можно вспомнить высказывание, принадлежащее Г.Е. Сухаревой (1974), о том, что больные с интеллектуальной отсталостью и с остаточными явлениями после перенесенных черепно-мозговых травм и инфекций в большей степени восприимчивы к психическим травмам и, как следствие, склонны к формированию невротической симптоматики.

Наиболее серьезный аргумент психиатров, считающих невозможным возникновение неврозов у умственно отсталых, заключается в том, что, по праву считая невроз следствием неразрешенного мотивационного интрапсихического конфликта, они отвергают возможность его формирования вследствие ограниченности абстрактного мышления личности «олигофрена». Тем самым обедняется понятие умственной отсталости (олигофрении). Опровергая этот аргумент, надо обратиться к психиатрической практике, в которой типичная клиническая картина невротических расстройств у лиц с умственной отсталостью не является редкостью. Также следует иметь в виду, что, к сожалению, до настоящего времени не разработан вопрос о минимальном уровне развития интеллекта, необходимом для мотивационного конфликта, хотя ясно, что при тяжелой и глубокой умственной отсталости он вряд ли возможен. Таким образом, аргументы противников позиции о возможности возникновения неврозов у умственно отсталых лиц можно считать справедливыми лишь при более глубокой умственной отсталости, нежели олигофрения в степени легкой дебильности (в старом понимании термина). Целью нашего исследования явилось изучение психологических механизмов возникновения психогенных непсихотических расстройств, их связей с интеллектуальной недостаточностью. Для этого в круг обследования включались случаи, в которых невротические расстройства возникли на базе легкой умственной отсталости (олигофрении в степени легкой дебильности). Было обследовано 47 больных (38 мужчин и 9 женщин) в возрасте от 16 до 29 лет, находившихся на стационарном психиатрическом обследовании для определения годности к службе в армии (мужчины) или на лечении в дневном стационаре (женщины). Причиной невротических симптомов у них явились разнообразные конфликты, связанные с их «особым положением» в стационаре. Испытуемые с иной нозологической спецификой (чаще с личностными расстройствами и делинквентные подростки), находившиеся на экспертизе в стационаре, старались создавать им «невыносимые условия», подшучивали над ними. Все испытуемые негативно реагировали на факт госпитализации, считали, что врачи их «забракуют» и признают негодными к службе в армии, что трактовалось ими как «позор», «клеймо». Часто таких испытуемых волновал вопрос о том, как отнесутся их знакомые к факту признания негодности к службе в армии («все смеяться будут»). В обследованной группе испытуемых на ВКК с олигофренией в степени легкой дебильности (легкой умственной отсталостью) выявлялась типичная невротическая симптоматика, чаще в форме раздражительной слабости, эмоциональной лабильности, бессонницы и других признаков неврастении. У 17 больных преобладало обсессивно-компульсивное расстройство.

Из анамнестических сведений обращал на себя внимание тот факт, что невротические симптомы в виде реакций появлялись у пациентов и до настоящего обследования. Болезненные невротические реакции часто возникали в ответ на однотипные конфликтные ситуации, которых можно было избежать, основываясь на опыте прошлых «ошибок». В начальных классах школы такие пациенты были объектами насмешек, которые могли ими прощаться в случае изменения к ним отношения. Больные с легкой умственной отсталостью с удовольствием выполняли простые задания, даваемые коллективом, не видя подвоха в подобной «игре». Они не были способны прогнозировать ситуацию и вновь раз за разом представали перед «бывшими друзьями» в невыгодном свете, осмеивались окружающими уже за выполнение поручений, что приводило к невротическим симптомам. Несмотря на это при изменении ситуации, лицемерном примирении с ними одноклассников вновь прощали им «издевательства». Это могло говорить о сниженной способности к вероятностному прогнозированию (антиципированию событий) у обследованных пациентов.

Для уточнения клинически определявшегося снижения способности больных с легкой умственной отсталостью к вероятностному прогнозированию проводилось патопсихологическое исследование с помощью модифицированного варианта теста фрустрационной толерантности Розенцвейга. Совместно с пациентами обсуждались представленные на рисунках-задачах конфликтные ситуации, просчитывались варианты их решения. Практически все пациенты оказались неспособными предложить набор вариантов. Их ответы были категоричными, ригидными и не давали возможности компромисса. Даже при настойчивой просьбе, разъяснениях экспериментатора, что выбранное ими решение вредно прежде всего им самим, испытуемые не отказывались о него, требуя действий других участников задачи-конфликта. У таких пациентов отмечалась нехватка «степеней свободы» (по Ю.А. Александровскому) для адекватного и целенаправленного реагирования в условиях психотравмирующей ситуации. Преобладающим типом использовавшегося пациентами вероятностного прогнозирования оказался моновариантный, выявившийся у всех обследованных. При сравнении с пациентами с шизофренией, алкоголизмом и личностными расстройствами оказалось, что столь явное преобладание моновариантного типа встречалось лишь при умственной отсталости (при шизофрении он определялся в 58% случаев, при личностных расстройствах — в 52%, при алкоголизме — в 44%). По результатам второй модификации теста Розенцвейга для оценки используемых методов психологической компенсации пациенты составили две группы. В одну вошли те, кто использовал в эксперименте «лимитированную психокоррекцию», во вторую — «дефицитарную».

При оценке уровня интеллектуального развития пациентов обеих групп выявились различия. Несмотря на то, что у всех испытуемых диагностировалась олигофрения в степени легкой дебильности, во второй группе можно было говорить об олигофрении, граничившей с нормой. Разделение умственной отсталости (олигофрении) по степеням в достаточной мере условно. Умственная отсталость (олигофрения) представляет собой спектр, континуум, включающий и переходные (от нормы к болезни) состояния интеллектуального недоразвития, и глубочайшее слабоумие.

www.psychol-ok.ru

Невротические нарушения. Магия и суеверие в компульсивном неврозе

Мышление имеет для компульсивных невротиков особую ценность, что часто заставляет их очень высоко развивать свой интеллект. Однако их высокий интеллект наделен архаическими чертами, он преисполнен магией и суеверием. Эго у них расщеплено: одна его часть логическая, другая магическая. Защитный механизм изоляции делает возможным поддержание такого расщепления. На суеверии компульсивных невротиков Фрейд впервые продемонстрировал «сходство ментальной жизни дикарей и невротиков». Суеверие основано на усилении нарциссизма в связи с большим или меньшим регрессивным восстановлением исходного всемогущества ребенка. Обсессивные игры вокруг этого всемогущества направлены на преодоление чувства зависимости и бессознательно представляют эквиваленты «убиения отца».

Пациент получал сильное наслаждение от маленькой бумажной игрушки, отчасти похожей на калейдоскоп, которая при встряске меняла форму. Психоанализ показал, что он представлял себя «играющим Богом», магически творящим новые миры. Другой пациент, выполнявший церемониалы с постельным покрывалом, будучи ребенком, воображал себя Богом, творящим мир. Психоанализ показал, что «сотворение мира» означало «зачатие детей», и бессознательно пациент играл роль отца, воображая половой акт своих родителей. Это творящее мир половое сношение понималось, однако, как анальный акт, и мнимое всемогущество было результатом инфантильной нарциссической переоценки функций экскреции. Другой пациент, у которого психотерапия обострила способность к самонаблюдению, поймал себя на мыслях о странности того, что ему необходимо открывать дверь, чтобы пройти в помещение. Он вдруг возомнил, что по его желанию дверь могла бы открываться сама. Неприятие подобных идей на высших уровнях эго дифференцирует такие претензии от бреда величия.

Дополнением к «творению миров» магическими средствами является «устранение» нежелательных аспектов мира, странная способность отрицать реальность там, где она противоречит желаниям пациента. Истинная утрата способности к проверке реальности — характерная особенность больных психозами. Типичное отворачивание от реальности при неврозах — это «интроверсия»: индивид отворачивается от реальных объектов к представлениям об объектах детства. В этом отношении компульсивные невротики в силу их «всемогущества» стоят ближе к больным психозами, чем истерики. Бессознательная часть эго может отклонять некоторые стороны реальности, тогда как одновременно сознательная личность знает, в чем правда и в чем ложь.

В силу обсессивной скрупулезности, пациента беспокоила искусственность границ между странами (географическая обсессия). Согласно его желанию, должны были существовать только страны, совпадающие с географическими целостностями. Поэтому весь Пиренейский полуостров он называл «Испанией», игнорируя Португалию. Однажды пациента познакомили с иностранцем. Он поинтересовался его национальностью, и новый знакомый назвался португальцем. Пациент описал свою реакцию на это утверждение так: «Я сказал себе, что он испанец, иначе называющий эту национальность».

Данный пример показывает связь «отрицания в фантазии» и «расщепления эго». Дети под давлением реальности отказываются от веры в свое всемогущество, но взамен верят во всемогущество взрослых. Остатки такой веры сохраняются при невротических отклонениях и у подростков.

В течение латентного периода пациентка все еще была убеждена во всемогуществе взрослых, поскольку им удавалось узнать, когда она сопротивляется побуждению к дефекации.

Впоследствии качество всемогущества приписывается Богу, и эта всемогущая фигура становится фокусом тяжелых амбивалентных конфликтов при компульсивных неврозах. Едва ли существует компульсивный невроз без религиозных фигур. Обсессивные конфликты между верой и побуждениями к богохульству могут происходить как у убежденных атеистов, так и у набожных людей.

Пациент очень сильно страдал от побуждения закричать во время церковной службы. Однажды, когда он был ребенком, его отец заболел и мальчика просили не шуметь. Тогда и появилась компульсия нарушить «священную» тишину богохульным шумом. Впоследствии Бог символизировал отца, а за побуждением закричать скрывалось желание его убить. Дальнейший психоанализ показал, что зловещий шум первоначально мыслился как порыв ветра, а не крик. Агрессия против отца носила анальный характер и на глубинном уровне выражала архаическую разновидность любви.

Поскольку в большинстве патриархальных религий отношение к родительской фигуре колеблется между покорностью и бунтом (и покорность, и бунт сексуализируются), любой бог, подобно компульсивному суперэго, обещает защиту в случае покорности. В картине компульсивных церемониалов и религиозных ритуалов существует много общего, что обусловлено сходством подлежащих конфликтов. Поэтому Фрейд назвал компульсивный невроз личной религией. Иначе говоря, церемониалы компульсивных невротиков называются ритуалами из-за сходства с религиозными обрядами. Однако существует и базовое различие компульсивных и религиозных ритуалов, но его обсуждение это отдельная тема.

Симптоматика компульсивных неврозов исполнена магическими суевериями, такими как компульсивные прорицания и жертвоприношения. Пациенты советуются с предсказателями, держат пари с Богом, боятся магического воздействия чьих-то слов, действуют, словно верят в существование призраков, демонов и особенно в злонамеренную судьбу, и в то же время остаются интеллигентными людьми, полностью сознающими абсурдность подобных представлений.

В принципе ориентация на пророчества означает принуждение разрешить запретное или простить за совершенный проступок, а также попытку переложить собственную вину на Бога.

Пациент вспомнил о привычке выполнять пророческий ритуал, чтобы решить, следует ли соблазниться на мастурбацию, т. е. позволяется ли еще раз мастурбировать. Если удача была на его стороне, он давал волю побуждению, если же фортуна отворачивалась, он придумывал оправдания, чтобы повторять пророческий процесс, пока не получал желанного позволения. Конечно, переложение вины было безуспешным, он не избегал угрызений совести и чувствовал абсурдность в том, что те же самые боги, которые сначала запретили мастурбацию, при случае могут ее позволить. Пророчество такого рода представляет собой пустую затею, родители, которые запретили определенные действия, принуждаются разрешить или даже поощрить эти действия.

Суеверие другого пациента явно предназначалось для получения прощения за мастурбацию. Он обычно дифференцировал любые действия на приносящие удачу и неприятности. Принадлежность деятельности к первой или второй категории определялась не его поведением, а судьбой. Он мог просто гадать: что приносит счастье и что приносит несчастье. В процессе психоанализа выяснилось, что предрассудок впервые появился в юности вместе с представлением о «держании рук в карманах как предвестнике неудачи». Предрассудок явно означал, что «за мастурбацией следует наказание». Затем роль амулета перешла от карманов к одежде. Одни костюмы считались счастливыми, другие несчастливыми в соответствии с тем, сопутствовала ли прежде их одеванию удача. Пациент очень любил хорошо одеваться, хотел выглядеть красивым и постоянно боялся оказаться невзрачным. Красивость означала для него мужественность, невзрачность — кастрацию. Хорошо одеваясь, он провоцировал зрителей на заверения, что не кастрирован. Согласно суеверию, судьбе предоставлялось давать те же заверения, подсказывая, какие костюмы принесут удачу.

Двусмысленное значение пророческих предсказаний соответствует противоречивым требованиям амбивалентного искателя пророчеств, жаждущего позволения удовлетворить свои инстинктивные нужды и ожидающего отказа. Он пытается интерпретировать двойственное значение предзнаменования как разрешение, но не способен избавиться от чувства, что в предзнаменовании заложен запрет и предупреждение о наказании. Криз привлекает внимание к связи интерпретации неопределенных пророчеств и разгадывания загадок. Индивид, пытающийся вытеснить свою вину и значение своих действий, не способен разгадать загадку, как не способен правильно понять пророчество. Герой, разгадывающий любую загадку, мудр не столько в силу своего интеллекта, сколько благодаря эмоциональной свободе, незаторможенной вытеснением, что позволяет ему узнать скрытую правду.

Причина непонимания пророчества тоже заложена в подобном конфликте. Интерпретация предостерегающего пророчества как заверения является попыткой вытеснить чувство вины. Пугающий ракурс, в котором предстает наконец реальное значение пророчества, репрезентирует возврат вытесненного чувства вины из вытеснения.
Кроме принуждения к позволению или прощению, пророчество служит средством переложения ответственности, что тоже обречено на неудачу.

Проекция обремененных виной побуждений на воображаемых «двойников» эго, чтобы избежать ответственности, нередкое явление. Дети, когда наозорничают, зачастую дают себе другие имена: «Это натворил не я, а X». Пережитки такого примитивного избежания угрызений совести типичны при некоторых характерологических нарушениях.
Суеверие может использоваться и в других способах борьбы с совестью. Многие пытаются побороть чувство вины, прибегая к разным заклинаниям, чтобы аннулировать действие, относительно которого они испытывают вину, отрицать его преступную сущность или опасность наказания. В некоторых случаях фантазия не только замещает неприятную реальность, но даже полностью отрицает реальность (магически понятую).

Для пациентки само размышление было магической гарантией от становления мыслимого реальностью. «Коль я подумала об этом, оно не реально», — говорила она. Того, что случалось, пациентка якобы не желала. Временами она вообще сомневалась в реальности мира. В процессе психоанализа пациентка обнаружила, что постоянно напряжена и только ждет момента, когда «пьеса наконец закончится, занавес опустится и начнется настоящая жизнь». Находясь в деперсонализации, она порой изумлялась, что люди едят, принимают ванну, естественные вещи могли быть для нее только мыслимыми, но не осуществимыми в реальности. Обычно ей грезились ужасные истории о лунатиках. Впервые она испытала приступ тревоги, когда неожиданно стала свидетельницей реальной вспышки гнева у больного психозом.
Хорошо известный феномен «сновидения в сновидении» может служить аналогичной цели. В этом феномене предпринимается попытка отрицать реальность инстинктивного наслаждения из-за страха наказания, тем самым позволяется удовольствие, которое «только снится». Такая попытка тоже бывает неудачной.

Пациент вспомнил, что не осмеливался радоваться соблазнительным ситуациям, снившимся ему в юности, сомневаясь, это сон или реальность. Он попытался избежать дилеммы, прибегнув днем к установке: «Всякий раз, когда я сомневаюсь, реальность нечто или сон, можно быть уверенным, что это сон. Ведь, бодрствуя, я не испытываю таких сомнений». Установка, однако, оказалась бесполезной. В следующем сексуальном сновидении его снова одолевали сомнения.

Пожалуйста, скопируйте приведенный ниже код и вставьте его на свою страницу — как HTML.

psystatus.ru