Рассказ шизофрения

Шизофрения рассказы больных

Шизофрения рассказы больных

Недавно я перешёл на новое место работы. Работаю теперь в психической больнице. Сразу не понравилось мне это место. Часто слышны крики, вопли. Вот не повезло мне. Я должен следить за состоянием больного, с самой последней стадией болезни. Кажется его звали Пашка. Как же он меня пугал. Ещё бы: постоянно разговаривает с каким-то Андреем. Я сразу понял, что этот Андрей вымышленный персонаж. Псих часто бубнил себе под нос отдельные отрывки фраз. Что-то типо «Сейчас я сверну тебе шею», «Если ты не уйдешь, я тебя расчленю на миллион кусочков». Эх, Пашка. Когда же ты прекратишь меня пугать, а?

Однажды, когда я зашёл к нему в палату, что бы всадить ему в зад два очередных укола, я увидел ужасную картину: в самом дальнем углу лежал окровавленный Павел. Он держал в одной руке нож, во второй не менее кровавой руке была кровавая ручка. На его коленях лежал дневник с чёрной обложкой, она была заляпана алой кровью и какой-то слизью. Я хотел убежать, но любопытство взяло верх. Мне до смерти захотелось знать, о чём думает псих с самой последней стадией шизофрении. Это же шанс один на миллион.

Так как человек я брезгливый первым делом надев резиновые перчатки, я протёр записную книжку. Что-то не хорошо мне стало. В присутствие психа, я не мог открыть его же дневник. Мёртвые глаза Пашки смотрели прямо на меня. Этот мертвый взгляд не давал мне открыть первые страницы, заляпанной кровью книжки. Я ринулся к врачу, что бы сказать смерти Павла. Через минут десять банда врачей была уже в палате. Завернув Пашку в черный пакет с молнией врачи вынесли его. «Покойся же с миром, псих» подумал я. Когда врачи скрылись за углом я ринулся к книге. Сев на пол, так как койка была в какой-то пене, я открыл первую страницу. Эх, Пашка, что ж ты так не аккуратно умираешь то, а? Посмотри, все страницы слиплись из-за твоей кровушки. Я разговариваю с мёртвым психом, неужто я сам с ума схожу? Нет, быть такого не может!

Нежно открыв книгу меня по приветствовал рисунок. На нём был нарисован человек, повешаный человек. Глаза его были выпучены, из руки, а конкретно из вены капала кровь. Мне кажется, что Паша свою кровь вместо красок использовал. Помню, как пришёл к нему, а он мне свой указательный палец показывает, мол перевяжи марлей, спиртом обработай. Так он мне потом сказал, что это Андрей его зарезать пытался. Ножом как махнул и по пальцу ударил, вот кровь и пошла. Рядом с повешаным человек на стуле танцевала балерина. Голая, живот разрезан, из него кишка выползает. Видимо Пашка против балета что-то имеет. А балерина как будто в движении застыла, до чего же реалистично нарисовано. Странно, что он так красиво рисует. Лучше меня, даже лучше некоторых художников. Такие таланты пропадают. Осмотрев рисунок глазами еще раз, я перевернул страницу. Там были Пашкины записи.

17.09.14
С сегодняшнего дня я начинаю вести дневник. Мне грустно, скучно и одиноко. Меня никто не понимает. Хочется плакать. Плакать огнем, что бы это место сгорело вместе со мной. Что бы моя душа была свободна, а тело сгорело дотла. Они меня достали. Не понимаю, что я им сделал. Назвала меня психом.
Он все чаще стал приходить ко мне. Мы вместе разговариваем, пьём кровь. Ой то есть чай. Вместе с человеческой плотью. Точнее с булочками и печеньками. Андрей, мой единственный друг сказал мне, что бы я пролил свою кровь на пол.

23.09.14
Ночью он опять пришел ко мне с кусками кожи на острых зубах. Он сказал что хочет человеческого мяса, крови и плоти. Сказал, что не сдержался и убил девушку из этой псих больницы. Он сказал, что она была сладкая, местами кисленькая. Он принёс мне трофей. Это была её окровавленная голова. Её голову Андрей держал за волосы. Их было очень мало. Я положил почти лысую бошку в сохранное место. Никто не найдёт её голову. Даже я. Теперь я точно не одинок. У меня есть милая голова, которую перед сном, каждой ночью я буду целовать.

27.09.14
Она и правда очень вкусная. Плоть вкуснее всех блюд в мире. Андрей принёс мне в палату сырого человеческого мяса. Местами виднелась еще не сдернутая кожа, но это придавало еще большего вкуса плоти. Так приятно почувствовать вкус крови во рту.

29.09.14
Сегодня ко мне опять пришёл мой старый друг. Он был злой, он был подавлен. Я спросил, что с ним. В ответ он лишь задрал майку и показал разрез на животе. Андрей сказал, что хотел попробовать органы на вкус. Его кровь стекала по коже и капала на линолеум. Она была такая красивая, аж слюнки потекли. Я пополз к луже крови и обмакнул в нее лицо. Кровь оказалась на моих руках, ладонях, лице и губах. Я лег в эту лужу крови. Закрыв глаза, я облизнул кровавые губы и ладони. Обмакнув рот в густую красную жидкость, я стал пить эту кровь. Ах, как она была вкусна. Так сладка. Я посмотрел на Андрея. Кровь из его раны перестала течь. Я закричал. Я схватил своего друга за ноги со словами «Я хочу еще крови! Почему ты мне ее не даешь?!» В ответ Андрей лишь покачал головой и удалился из палаты.

Дальше страницы были слеплены из-за крови. Прошло уже около часа, как я торчу здесь. Прошел час, как умер Пашка. Я попытался разлепить страницы, но успеха в моем деле не прибавилось. «Что б тебя, Паша. Аккуратно сдохнуть не судьба, да?» Что-то я тут засиделся. Я положил дневник, встал и подошел к двери. Я хотел было уже выйти из палаты, но что-то меня останавливало. В моей голове появились голоса. Это был шипящий звук. Они говорили мне взять книжку. А-а-а. Они становились все громче и громче. Я закрыл уши руками, я не хотел слышать этот ужасный голос. Странно, что он напоминал голос покойника, который можно сказать только что умер. Думаю вы догадались о ком я сейчас говорю. Я упал. Упал на колени, все также закрывая уши руками. Голоса не оставляли меня в покое. Я заорал. Упав лицом на пол я пополз к записной книжке. Крепко взяв ее в руку, я встал на ноги. Голоса не уходили, но стали не намного тише. Я пьяной походкой вышел из палаты, все также крепко сжимая книгу. Глаза стали мутно видеть. Я покачиваясь шел по коридору. Я не заметил как наступил а кровавую лужу, которая по всей видимости вытекла из Пашкиной перерезанной вены и упал на пол. Сильно ударившись головой, я потерял сознание.

Очнулся я в медицинском кабинете, все так же держа в руке книгу. Прямо мне в глаза светила тусклая, излучающая холодный свет лампочка. Почесав голову, я нащупал огромную шишку от удара. То место сильно болело. Ура, голоса надеюсь навсегда ушли из моей головы. Но радовался я недолго. Через минут десять, после моего пробуждения я услышал тот же шипящий голос, чем-то напоминавший то ли Пашкин, то ли какой-то змеиный. Я сел на койку. Встал. Ходить тоже было больно. Копчик отбил как никак. Конечно, на кафельный пол упасть со всего размаху. Я вышел из мед. кабинета. За углом стоял парень. На вид слабенький, худенький, кожа бледная. Паренек на столько худой, что казалось это просто скелет обтянули кожей. Он протянул в мою сторону свою худощавую рученку. Сначала я не понял, чего он хочет. Потом я наконец таки врубился — он хочет поздороваться. Я протянул ему свою руку и пожал его худенькую ручку. Она была такая холодная, как у покойника. Я спросил у паренька, как его зовут. Он ответил, что звать его Андрей. Что-то знакомое. Ах да! Так же звали друга, вымышленного друга психа Пашки.

Какой же он худой. Щеки впалые, глаза на выкате. Он улыбнулся мне. О, Господи! На его остреньких зубах застряли куски кожи, но я как-то не придал этому значения. Я спросил у него, что он тут делает. Он ответил, что провожал своего друга. Он сказал, что теперь я его новый друг. Он сказал, что мы вместе будем разговаривать, пить кровь. Ой то есть чай. Вместе с человеческой плотью. Точнее с булочками и печеньками.

hyperthermia.in.ua

Фото больных шизофренией (21 фото)

Больной в застывшей позе (симптом «восковой гибкости»), а также симптом «хоботка». (при нажатии — фото увеличивается)

Больная в застывшей позе.

Кифоз(выгибание позвоночника в грудном отделе), в данном случае наступил от длительного пребывания в однообразной позе при кататонии.

Больная шизофренией в манерной позе.

Больная кататонической формой шизофрении в вычурной позе.

Гримасы больной шизофренией.

Манерность больной шизофренией.

Негативизм при шизофрении — недержание белья.

Еще одно проявление негативизма при шизофрении — больная отказалась лежать в постели.

Симптом «хоботка» — проявление манерности при шизофрении.

Группа больных шизофренией с явлениями каталепсии.

Больная в кататоническом ступоре.

Выражение лица при кататоническом ступоре.

Гебефреническая форма шизофрении — дурашливость больного.

Самоповреджения тела больным шизофренией.

Отгороженость и манерность больной гебефренической формой шизофрении.

Больной шизофренией у «внутриутробной» позе.

Хроническое течение шизофрении (больная у «внутриутробной позе»).

У этой больной шизофренией развился выраженная апато-абулия.

Дефектное состояние при хроническом течении шизофрении.

m.fishki.net

Рассказ шизофрения

История-рассказ о жизни и мире одного больного шизофренией.

Интересующиеся — читают, остальные забивают.

Валерий Панюшкин — “Безумие”

Дебют
Микулинская больница, рассчитанная на 450 коек, располагается на территории бывшего какого-то графского поместья. Отделение, в котором лежал Федор Леонидович, перестроено из барской конюшни. Двери выходят в огороженные высоким забором прогулочные дворики.
Когда Федор Леонидович впервые попал сюда, тоже был конец сентября, тоже цветы и снег. Молодой доктор вывел в прогулочный дворик больных на зарядку, и у Федора Леонидовича сразу промокли шлепанцы. Доктор шутил с больными, веселил их. Руки в стороны, ноги на ширине плеч, наклоны, приседания. Больные бестолково толпились в углу, неуклюже повторяли движения доктора, но через несколько минут разбрелись, как сомнамбулы, по каменному корридору переругиваясь со звучавшими в их головах голосами. Кроме доктора, зарядку продолжал делать один только Федор Леонидович. Ему было страшно, он не мог привыкнуть к болезненной раздвоенности своего сознания и поэтому старался не отходить от доктора ни на шаг.
До болезни Федор Леонидович работал в научно-исследовательском институте, занимался какой-то математикой или физикой. Написал кандидатскую диссертацию, прошел предзащиту… Ему было сорок два года. Однажды вечером он вернулся домой, поужинал покупными пельменями, выпил бутылку пива и включил радио. Сначала он не обращал никакого внимания на бормотание диктора в эфире, но постепенно стал прислушиваться и понял, что речь на волне “Маяка” идет о нем. Сначала дикторша рассказывала про то, как Федор Леонидович хотел защититься и стать старшим научным сотрудником, потом перешла к разъяснению сложной личной жизни ученого. Дикторша знала даже, что Федор Леонидович развелся с супругой и хочет жениться на лаборантке, хотя сама лаборантка не знала еще об этом.
Федора Леонидовича бросило в пот. Он переключил канал, но и по первой программе тот же голос продолжал рассказывать о его сокровенных мечтах. “И не вздумай выключить, — прошипела дикторша, когда Федор Леонидович потянулся к радиорозетке. — На тебя объявлен всесоюзный розыск”.
Наскоро одевшись, Федор Леонидович выбежал на улицу, но радио преследовало его и рассказывало на всю страну о каждом его шаге.
“Стоп! — сказал себе Федор Леонидович. — Я, наверное, заболел. Сошел с ума. Мне нужно к врачу”.
Радио засмеялось: “Ты же не знаешь, к попасть к психиатру…” И это была правда. Днем можно пойти в диспансер, а ночью куда? Федор Леонидович решил идти в милицию.
— Помогите мне, я слышу голоса…
— Пьяный? — резюмировал дежурный милиционер в отделении.
Радио хохотало. Федор Леонидович не нашел ничего лучшего, как дать милиционеру пощечину, за что был немедленно избит, помещен в камеру предварительного заключения и оттуда на следующий день — в психиатрическую больницу.
— Вы должны привыкнуть к своей болезни, — сказал доктор.
— Меня скоро выпишут?
— Ну, не знаю… Через несколько дней мы купируем острый психоз. Через месяц, может быть, добьемся ремиссии. Снизим дозу лекарств и отпустим на месяц домой. А там посмотрим.
Доктор ошибался или врал. Ремиссии добиться не удалось. Голоса не исчезли, Федор Леонидович просто немного привык к ним, тем более что сильные лекарства подавлял тревогу и позволяли как-то контролировать бред. Федор Леонидович пил эти лекарства двадцать лет, каждый день, вплоть до сегодняшнего утра.

Сильная личность
— Доктор, — я сидел в кабинете главного врача и играл с пуделем по кличке Петрович, — а может быть, те миры, которые видят больные, и те голоса, которые они слышат, существуют на самом деле?
— Конечно, — ответил доктор. — Больные бредят тем, что видят по телевизору.
— То есть это мы придумываем их бред?
— В каком-то смысле.
— А можно сопротивляться бреду?
— Да. Слышали про психиатра Кандинского? Он же описывал собственную болезнь. Просто сильная личность…
— Что такое сильная личность? Интеллект? Образованность?
— Нет. Интеллект и образованность только усложняют бред. А сильная личность…
И тут доктор показал мне дневники Федора Леонидовича.
К концу первого года своего пребывания в больнице, когда первый ужас перед голосами прошел, у Федора Леонидовича появились провалы в памяти. Ему сложно было вспомнить, например, какое сегодня число, год, месяц. Иногда он забывал собственное имя, страну, город и самые простые математические формулы.
Доктор объяснил Федору Леонидовичу, что шизофрения — это процесс. Сознание человека раздваивается, причем больная половина души понемногу начинает подминать под себя здоровую.
— Можно с этим как-то бороться? — спросил Федор Леонидович.
— Мы даем вам лекарства, — ответил доктор. — Что еще?
Дайте мне еще… — Федору Леонидовичу показалось, что он придумал чрезвычайно простой и эффективный план борьбы с болезнью,— дайте мне тетрадь и карандаш.
— Зачем? — поинтересовался доктор.
— Я буду записывать все…число, год, собственное имя…
К истории болезни Федора Леонидовича приложено несколько тетрадей. Первая начинается так: “Двадцатое сентября. 1978 год. Россия. Москва. Меня зовут Имярек. Я заболел. Голосов, которые я слышу, на самом деле не существует. Это болезнь. Если становится страшно, я обращаюсь к доктору, доктор дает мне лекарства…” И так далее. На следующей странице дата меняется, прочая информация повторяется с невероятным педантизмом.
Каждое утро Федор Леонидович, заглядывая во вчерашние записи, начинал складывать мир сначала: вспоминать, кто он, где он и почему он здесь. Память слушалась плохо, и поэтому на самые нехитрые воспоминания уходил целый день. Иногда Федор Леонидович делал ошибки и повторял их потом месяцами, пока не делал новые.
— Ну и какое сегодня число. — спросил как-то раз доктор.
— Двадцатое сентября восемьдесят третьего года, — гордо прочел больной по тетрадке, поднял глаза и увидел на лице доктора виноватую улыбку. — Что? Неправильно?
За окном падал снег. Большая елка во дворе была увешана аляповатыми пластмассовыми игрушками.
— Сегодня, — доктор покачал головой, — тринадцатое января. Старый Новый год. И не восемьдесят третьего, а восемьдесят четвертого года.
После этого случая Федор Леонидович перестал вести дневник. Он приложил столько отчаянного труда, ремонтируя свой мир, но мир все равно разрушился. Болезнь растоптала его, превратила в беспомощное, бездомное, жалкое животное. Двадцать лет управляла им, как кукольник управляет марионеткой, а потом вдруг отпустила на свободу.

Солнечная ракета
Когда Федор Леонидович поступил в отделение, кроме шизофреников там лежали эпилептики, алкоголики и два сифилитика с провалившимися лицами, кривыми, как ятаганы, ногами и невероятной красоты синими глазами. Нелеченый сифилис на последней стадии дает тяжелейшие психозы.
Сифилитики скоро умерли и новых не поступало. Шизофреники держались замкнуто и почти не общались друг с другом. Зато эпилептики играли каждый вечер в домино, предсказывали погоду и однажды устроили бунт. Вечером, когда медсестра делала обход, ее схватили, связали, отобрали ключи и, пока примкнувшие к бунту алкоголики избивали санитаров, открыли все замки и убежали в лес.
Федор Леонидович посмотрел в черный проем двери, и голос позвал его: “Иди…” И Федор Леонидович пошел. Он шел всю ночь. Звезды говорили с ним, а деревья все норовили превратиться в страшных деревянных людей. Тогда Федор Леонидович подумал, что мир состоит из веселого и грустного вещества, и что веселое вещество испарилось и в мире осталось только грустное. Федор Леонидович сел под деревом и решил умереть. У него только не хватало сил понять, что именно для этого нужно сделать.
— Ты замерзнешь так и умрешь…—сказал голос над головой. — Пойдем.
Это говорила не звезда и не дерево, а микулинский участковый, которого вызвали искать убежавших из отделения больных.
— Я не пойду никуда, — прошептал Федор Леонидович.
— Брось, — милиционер улыбнулся обнадеживающе и доверительно, — полежишь, подлечишься, потом придешь служить к нам в милицию. Мы тебе квартиру дадим.
Милиционер пошутил, конечно, насчет квартиры, но Федор Леонидович писал ему потом письма каждый месяц, продолжая по-детски надеяться, что его возьмут служить в милицию и дадут квартиру.
Кроме писем, бессвязных, неразборчивых, с наползающими друг на друга строчками, Федор Леонидович писал еще проект солнечной ракеты. После неудачи с дневником и жуткой ночи в лесу сознание его совсем помутилось. К истории болезни Федора Леонидовича приложены многочисленные чертежи, похожие на рисунки пятилетнего ребенка, расчеты с интегралами, выведенными из бессмысленных иксов и игреков.
Федор Леонидович был уверен, что каждый отдельно взятый человек обладает лишь небольшой частью знаний о мире, нужно сложить эти знания, построить солнечную ракету и полететь к светлому будущему живых, мертвых и детей.
Федор Леонидович смотрел на больных и думал, что каждый из них умеет что-то, чего не умеет он:
— Руки вверх! — говорил, например, двадцатилетний олигофрен Дима, направляя на Федора Леонидовича дуло игрушечного автомата.
Этот Дима всегда ходил с автоматом. У него было разрешение на ношение оружия с подписью главного врача и больничной печатью, Еще у Димы была любовь со слабоумной девочкой из женского отделения. Они гуляли иногда, держась за руки. То есть Дима держал девочку за руку, а девочка держала на руках кошку. Тщательнее всего Дима скрывал от своих товарищей, что влюблен в девочку. Дима знал, что жениться ему нельзя, потому что провалы в памяти. Он хотел работать каменщиком. Иногда кричал и бросался с кулаками на санитаров.
Федор Леонидович понимал, что в светлом будущем живых, мертвых и детей Дима должен заведовать любовью. Но договориться с Димой не было никакой возможности, и поэтому Федор Леонидович просто отворачивался, накрывался с головой одеялом и продолжал думать обрывки мыслей про солнечную ракету.
Потом началась перестройка. В больнице пропала всякая еда, кроме картошки. Федор Леонидович мало страдал от этого, поскольку был совершенно равнодушен к пище, никогда не испытывал чувства голода и, ес

m.pikabu.ru

«Первое января»: книга отца девочки, больной шизофренией

Дочь Майкла Скофилда больна шизофренией. Сначала он стал писать о своих переживаниях в Фейсбуке – просто, чтобы выпустить пар. Затем появился блог, группа поддержки для родителей в интернете. Недавно вышла книга М.Скофилда «Первое января», посвященная его дочери

Дочь Майкла Скофилда больна шизофренией. Сначала он стал писать о своих переживаниях в Фейсбуке – просто, чтобы выпустить пар. Затем появился блог, группа поддержки для родителей в интернете. Недавно вышла книга М.Скофилда «Первое января», посвященная его дочери.


С папой Майклом

Моя дочь – гений

В это время суток большинство трехлетних детей уже в постели. Однако большинство детей не являются, подобно моей дочери, гениями. Она умеет читать, знает таблицу умножения и приводит нас с женой Сьюзан в состояние эйфории тем, что разбирается в периодической системе Менделеева.

Уже почти 9 вечера, и Сьюзан уже закончила свои семичасовые новости на радио в Лос-Анджелесе. Скорее всего, она уже едет домой, но я все еще жду. Мы будем гулять с Дженни как можно дольше. На самом деле, мы так делаем с тех пор, как Дженни была совсем крошечной. Тогда я брал ее в IKEA. Она залезала в бассейн с разноцветными шариками, кидалась ими в меня и самозабвенно хохотала, попадая мне в голову.

Когда у меня лекции в университете, с дочерью гуляет Сьюзан, но сегодня эта обязанность на мне.

Когда я смотрю, как она бежит впереди по торговому центру, единственному месту, открытому в это время, я думаю, как она умудряется держаться. Ведь мы уже побывали в зоопарке, IKEA, игровой зоне МакДональдса — в общем, везде, где хоть что-то могло бы занять мозг Дженни, пускай и ненадолго.

У нас есть абонемент в зоопарк. Больше всего ей нравится там момент, когда мы заходим в тоннель, а потом поднимаем вверх лица, словно дикие собаки – свои морды. Она вообще очень любит собак. Иногда даже называет людей – «собаки», и я боюсь, что они могут обидеться.

Джен уже давно должна устать, но она никак не показывает этого. И дело тут не в теле. Проблема в ее рассудке. Я должен сделать так, чтобы ее мозг устал. Это единственный способ заставить ее спать — с тех пор, как она родилась.


Дженни четыре с половиной года

Случай в магазине. Один из.

Торговый центр пуст, и это хорошо. Чем меньше людей, тем лучше. Дженни врывается в отдел игрушек. К нам подходит продавщица.

«Вам чем-нибудь помочь?» — «Да нет, спасибо. Мы просто смотрим», — сказал я, мечтая поскорее уйти. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Дженни обратила на нее внимание и принялась разговаривать. Ведь разговаривает наша Дженни совсем не так, как обычные трехлетние дети.

Продавщица кивает и уже собирается уходить, как, к моему ужасу, Дженни все-таки замечает ее.

«А у нас дома семь крыс», — сообщает она.

«Ух ты, — отвечает продавщица и останавливается. — У вас действительно семь крыс?»

«Да, — отвечает Дженни. — Я зову их Понедельник, Вторник, Среда, Четверг, Пятница, Суббота и Воскресенье».

И затем начинается часть, которую я не люблю больше всего. Продавщица смотрит на меня, на лице застыло вопросительное выражение. Она смотрит на меня, отца, чтобы я подтвердил этот невероятный факт. Одна крысу – это еще куда ни шло, ладно, две, три, но семь? Многовато, действительно. Учитывая тот факт, что у нас нет ни одной крысы. Все они — только что выдуманы.

Первый выдуманный друг Дженни — собака по имени Лоу, появился незадолго до ее третьего дня рождения. Потом была кошка, которую звали 400. Сейчас я уже сбился со счета, сколько их, этих друзей. Все они приходят из места под названием Калилини, которое Дженни описывает как пустынный остров неподалеку от побережья Калифорнии.

По-хорошему, в этом нет ничего страшного. Все знают, что маленькие дети любят фантазировать. Но Дженни злится, когда я не замечаю ее «друзей». В такие моменты она смотрит на меня как на предателя.

И вот я уже стою в магазине, уже открыв было рот, чтобы сказать: «Да нет у нас никаких крыс», — но вижу, что Дженни повернулась и ждет ответа. Пока она выглядит довольной. Но я знаю, что случится, если я скажу продавщице правду.

Сначала Дженни издаст один из своих душераздирающих криков. Затем схватит с полки какие-нибудь вещи и бросит их на пол. Я попрошу ее поднять их, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Но Дженни с криком «Нет!» выскочит за дверь. Я воскликну: «Дженни! Вернись немедленно и убери за собой!» Но она не послушается. Затем мне придется извиниться за беспорядок и пойти ее искать. Я выйду из магазина и увижу ее, метрах в ста от входа. Смотрит на меня. Ждет.

Внезапно меня осеняет… К чему говорить правду? Эта женщина никогда не придет в нашу квартиру. Она никогда не узнает, есть у нас крысы или нет. Кто мне ближе, Дженни или она? Я киваю и говорю: «Да!, — прекрасно осознавая, как это выглядит. — У нас семь крыс».

Она кивает. «Ну да!» — говорит она. Ее глаза широко открыты, и она смотрит на меня, будто я псих, но мне все равно. Я всего лишь хочу сохранить покой.


Счастливые минуты

Я подхожу к Дженни. «Ну, ладно, малышка, нам пора». Я тяну ее за руку, опасаясь, как бы она еще чего не выкинула. «Хотите взглянуть на Пятницу?», — внезапно спрашивает она у продавщицы.

Вот тут я начинаю нервничать. «Пойдем, Дженни. Нам пора домой, надо поскорее покормить наших крыс». Продавщица смотрит на девочку, не зная, что ответить.

«Вы хотите взглянуть на Пятницу? — снова говорит она. – Это — одна из моих крыс. – Тон ее правдив, а лицо непроницаемо. — Она здесь, в моем кармане». Продавщица смотрит на меня с ужасом.

«У вас что, крыса с собой?! Но в магазин нельзя приходить с животными!». Она идет к телефону на прилавке, уже готовая вызвать охрану. Проклятие!

«Все в порядке, — говорит Дженни, следуя за ней. — Она не укусит. — Она подходит к продавщице и протягивает ей пустую руку. — Видите? Она замечательная!» Продавщица таращится на руку девочки, держа в наготове телефонную трубку, но тут что-то начинает до нее доходить.

Продавщица принимается нервно хихикать. «О, Боже! — говорит она. — Я чуть и вправду вам не поверила. Я и впрямь решила, что с вами крыса».

«Но она действительно с нами, — говорит Дженни, и ее лицо в этот миг – серьезнее некуда. — Мы взяли с собой Пятницу. Вот же она! — И дочь подносит свою руку к самому лицу продавщицы, словно та близорука.

«Дженни, ну идем же», — говорю я, отчаянно желая уйти. Продавщица смеется и делает вид, что гладит несуществующую крысу. «Очень хорошенький представитель крысиных», — говорит она. Я импульсивно вздрагиваю, услышав нотку снисхождения в ее голосе. Она обращается с Дженни, как с любым другим маленьким ребенком, веря, что та еще ничего не понимает.

«Вообще-то это она», — поправляет Дженни. «Она», — кивает продавщица, глядя на меня с тем выражением, которое я вижу на лицах людей постоянно. «У вашей дочери замечательное воображение». Затем она улыбается.

Дженни не отвечает. Я вижу, что ей уже скучно. Внезапно она хватает несколько игрушек с полки и швыряет их на землю.

«Дженни, хватит!». Я бегу к ней и пытаюсь схватить за руки. Она вырывается и мчится по магазину, опустошая по пути полки. Я следую за ней.

«Дженни!» Но уже знаю, что все, что ни скажу сейчас, будет бесполезным. Она не остановится. Мне нужно вытащить ее из магазина.


Рождество 2006-го года

Фонарик и телевизор

Шизофрения похожа на рак. Никогда нельзя надеяться, что болезнь удалось победить навсегда. Если рак однажды поселился в вашем теле, даже если сейчас он никак не дает о себе знать, — это все, это навсегда. После нескольких лет проб и ошибок мы пришли к набору лекарств, который как-то сдерживает симптомы шизофрении.

Галлюцинации, конечно, присутствуют, но сейчас они больше напоминают работающий где-то на задворках сознания телевизор с выключенным звуком. Большую часть времени они никак не проявляются и не мешают функционировать дочери в нашем мире, но иногда громкость включается, и ребенок теряется между реальностью и фантазией.

Четыре года назад я был уверен, что шизофрения полностью поглотит Дженни. Но усилиями многих людей мы повернули время вспять, остановили победную поступь болезни и выключили этот проклятый звук.

Никто не знает, к чему может привести шизофрения. Исследований в этой области не так много. Господствующая на данный момент теория — «биологическая модель» — считает шизофрению неким дегенеративное неврологическим расстройством, подобным болезни Альцгеймера.

Иногда мне кажется, что я бреду по темному туннелю с фонариком в руках, спотыкаюсь, не понимаю, где я, и молюсь только об одном — чтобы батарейки в фонарике дожили до того момента, как я выберусь на свет. Не в силах ничего сказать, я лишь бреду вперед. Да, существует много вещей, о которых я жалею, было много такого, что я хотел изменить, если бы мог. К сожалению, ничего не вернешь, а что сделано, то сделано. Все, что я могу — это идти вперед и быть настоящим отцом — таким, какой нужен Дженни.


У Дженни родился братик Боди

«Я хочу умереть»

Однажды в больнице, когда мы с женой пришли навестить дочь, она посмотрела вниз с четвертого этажа и сказала: «Я хочу прыгнуть». Я в этот был занят: пытался увлечь нашего сына Боди видеоигрой на больничном компьютере, чтобы ему было не так скучно. Я ясно слышал слова дочери, но сделал то же, что делал обычно в таких ситуациях: попытался отвлечь ее.

«На самом деле ты не хочешь этого, — сказал я как можно более спокойно. — Идем, поиграешь со мной и Боди». Краем глаза я видел, что она все еще стоит у окна и смотрит вниз.

«Я хочу умереть», — мягко протянула Джен.

Я напрягся. Уже долгое время она не говорила ничего подобного.

«Я думал, ты хочешь прожить сотню лет», — нервно пробормотал я.

«Я хочу умереть в девять».

Я потянулся к ней. «Но почему? Почему ты хочешь умереть?»

Наконец, дочь повернулась ко мне: «Потому, что у меня шизофрения».

В этом ее заявлении не было ничего психотического. Оно звучало вполне здраво. Джен просто была очень грустной. Мы с женой не знали, что делать, как реагировать.

Я немедленно связался с доктором. На следующий день он обследовал Дженни. Она повторила ему то же самое. Тогда врач спросил, с чего она вообще взяла, что больна. «Я вижу и слышу то, чего нет», — был ее ответ.


Дженни с братом

Отрицание радуги

Первая запись о Дженни я сделал на своей странице в Фейсбуке. Начал писать просто для того, чтобы выпустить пар, но очень скоро понял, что пытаюсь осмыслить, что же происходит с моей дочерью и вообще с моей семьей. Потом из этих записей вырос целый блог, а я стал писать все чаще. Когда о нашей истории узнали люди, ко мне на почту стали приходить сотни писем, похожих друг на друга: «Мы думали, что мы одни такие».

Вдохновленный результатами и надеясь помочь тем, кому это необходимо, я организовал в интернете группу поддержки, где родители, испытывавшие подобные проблемы, могли бы поговорить друг с другом спокойно, не опасаясь нападок со стороны приверженцев «антипсихиатрического движения», которые отрицают само существование психических болезней.

Так, из моего блога эти люди сделали заключение, подтверждающее их теорию. Мол, я плохо обращался со своей дочерью, и истинная причина состоянии Дженни — в ее родителях и воспитании.

Многие годы я силюсь понять, как сейчас, в начале двадцать первого века, некоторые люди, даже врачи, не могут поверить в детскую шизофрению. Не перестаю удивляться количеству людей, которые пишут мне, что Дженни находится во власти демонов, которые должны быть изгнаны. Думаю, все дело тут в психологической защите. Они не хотят видеть очевидного и отрицают его существование.

В тот миг, когда Дженни сказала, что хочет умереть, я понял кое-что. Людям легче поверить, что это был мой недосмотр, или во всем виноваты демоны, потому что так им понятней. Мысль о том, что болезнь существует сама по себе и никто не застрахован — ужасна, невыносима.

Я понимаю. Никто не хочет, чтобы его ребенок страдал, оттого и возникают для всего «разумные» объяснения.

Но отрицание не может помочь Дженни и другим больным детям. Им нужно принятие. Нужно, чтобы им сказали: «Твоя болезнь не отделяет тебя от нас». Невозможно попасть в их мозг и «починить» его. Но можно сделать тот мир, в котором они живут, лучше.

Шизофрения не смертный приговор. Это болезнь, которой можно управлять. Это всего лишь невидимая часть радуги – многоцветного спектра, который представляет собой человеческая душа. Как я хотел бы, чтобы когда-нибудь Дженни увидела эту радугу целиком.

www.miloserdie.ru