Решетников депрессия

Депрессия и суицид. Решетников М.М., Психоанализ депрессий.

В классической работе Фрейда «Скорбь и меланхолия» (SE 14) нормальное оплакивание противопоставляется патологической депрессии. В скорби присутствует реальная утрата — смерть любимого человека; при меланхолии любимый человек не умирает, но он утрачен как объект любви или удовлетворения. Отчаявшийся индивид чувствует гнев в отношении утраченного объекта любви, но из-за того, что этот гнев нельзя выплеснуть на любимого, Эго человека обращает его против себя. Это депрессивное обращение усугубляется чувством вины (со стороны жесткого Супер-эго) за наличие этого гнева. Абрахам (1917), последователь Фрейда, объяснял депрессию блокировкой либидо. Он заявлял, что когда люди отказываются от своих сексуальных желаний, не удовлетворяя их, они чувствуют себя нежеланными и нелюбимыми, что приводит к упрекам в свой адрес и принижению себя.

Пока Юнг был фрейдистом, он тоже рассматривал депрессию как блокированное либидо или состояние «я застрял». Однако после разрыва с Фрейдом Юнг сам пережил глубокую депрессию и утрату своей ложной (фрейдистской) самости, что было связано с завершением «Жертвоприношения», последней главы «Метаморфоз либидо»3 (CW 5). Расставание с Фрейдом также привело Юнга к прорыву; он переживал меланхолию как регрессию в символическую утробу (prima materia, или коллективное бессознательное), и эта регрессия привела к «утрате души», за которой последовала психическая смерть и возрождение. Юнг обнаружил, что жертвоприношение его героической идентичности — утрата Эго — создало пустоту, которая позволила духу войти и завладеть его утраченной душой.

Постюнгианцы выражали различные взгляды на депрессию и ее ценность. Например, Одайник (1983) утверждал, что депрессии полезны и целительны, только если Эго остается невредимым и защищается от давящих влечений и удовлетворяет требования бессознательного. Это больше похоже на фрейдистский или постфрейдистский взгляд. Моя позиция, напротив, заключается в том, что Эго должно пережить символическую смерть, чтобы произошло значимое изменение и исцеление. Штейнберг (1984) выражает похожие идеи. Используя модель искупления, он рассматривает успешный анализ депрессивных индивидов как процесс, включающий в себя смерть негативных родительских интро-ектов (которые депрессивный индивид склонен проецировать на других людей) и возрождение заново построенного Эго, которое связано с самостью. Позже Штейнберг (1990) подчеркивал, что Юнг рассматривал депрессию как явление, имеющее своей целью творческое и потенциально трансформирующее в переживании, смерть-возрождение.

Депрессия также действует как нормальный биологический процесс консервации-отстранения, который защищает индивида и дает ему периоды отдыха или инкубации, такие как сон или обновляющий отдых. Когда у человека действует механизм консервации-отстранения, он погружается в состояние адаптивной депрессии. Эта реакция не является ненормальной, это естественный и, возможно, очень важный процесс, подобно одиночеству в концепции Сторра (1989) — состоянию, необходимому для активного воображения, творчества и восстановления психического здоровья. Депрессия становится ненормальной или патологической, когда индивид остается запертым в состоянии тьмы и недееспособности вместо того, чтобы пройти сквозь него и, в идеале, его трансформировать. Оскар Уайльд сказал: «Где печаль, там и святая земля». Мои представления о депрессии тоже имеют под собой архетипическую и духовную основу. Подобно Юнгу — и в отличие от фрейдистов и современных психиатров, основывающихся на биологии, — я рассматриваю депрессию как потенциально благоприятный аффект, который связан с поиском смысла. Мой подход к пониманию депрессии является холистическим и включает в себя системную модель. Как показано на диаграмме, необходимо рассматривать четыре фактора депрессии: биологический, психологический, социологический и экзистенциальный/духовный. Подобно Юнгу, я считаю душу (отражающую четвертый фактор) основным элементом в процессе исцеления.

Когда депрессия перестает быть нормальной и человек пребывает во тьме и отчаянии, суицид становится реальностью. Меннин-гер (1938) утверждает, что мы (аналитики, терапевты и целители) ответственны за предотвращение суицида.

Фрейд постулировал наличие двух фундаментальных влечений в человеческой психике: сексуальное (либидо, или инстинкт жизни) и агрессивное (destrudo, или инстинкт смерти). В суициде агрессивное влечение или влечение к смерти обращается против себя. Часто суицид — это замаскированное убийство.

Меннингер уточнил концепции Фрейда и постулировал, что для суицида необходимы три компонента: желание убить; желание быть убитым; желание умереть. Эго становится убийцей, а жертвой — самость. Меннингер также подчеркивает, что самоубийца хочет, чтобы его спасли; это желание формирует основу для предотвращения суицида и для всей терапии с депрессивными и суицидальными пациентами.

Французский писатель Альбер Камю призывает нас рассматривать единственную стоящую философскую проблему, а именно проблему суицида. Он разрешает эту проблему, отвергая суицид и фокусируясь на надежде и будущем. Шекспир с помощью своего персонажа Гамлета ставит нас перед той же основной дилеммой: «Быть иль не быть». Похоже, Шекспир использовал свое творчество и активное воображение, чтобы трансформировать свою суицидальную «ложную самость» во вдохновенную и творческую «истинную самость». Винникотт (1986) говорил, что если истиная самость не может проявиться, результатом станет самоубийство, осуществленное ложной самостью, то есть доминантной негативной эго-идентичностью.К юнгианским представлениям о предотвращении суицида обращается Клопфер (1961). На основе очерка Юнга «Душа и смерть» (прежде чем были опубликованы письма Юнга, касающиеся суицида) он сделал вывод, что Юнг не одобрил бы суицид. Клопфер считал, что суицид представляет собой желание духовного возрождения, но он подчеркивал, что основным моментом является символическая смерть Эго, которое утратило связь с самостью, а следовательно, цель и смысл жизни. Эго должно вернуться к коллективному бессознательному и в утробу великой матери, чтобы восстановить этот контакт и возродиться с новым смыслом жизни. Джейн Вилрайт (1987) выражает подобную точку зрения таким образом: «Наши периоды депрессии, как переживания смерти в миниатюре, могут быть в некотором смысле использованы как упражнение в окончательном уходе. Неверное понимание этого процесса чаще всего приводит людей к самоубийству. Погружение вниз и демобилизация, сопровождающие глубокую депрессию, ошибочно принимаются за ощущения физической смерти, а не психической смерти, предшествующей психическому возрождению» (с. 407). Сегодня из писем Юнга действительно стало ясно, что он был однозначно против суицида как преступления против самости.

Работа Хиллмана (1964) будит философскую мысль, но она опасна и не слишком полезна в клиническом смысле; он критикует психиатрическое лечение, предотвращение суицида и — как ни странно — надежду. Тем не менее плюсом Хиллмана является то, что он обсуждает влечение к трансформации, присущее суициду. Однако он рассматривает суицид как рациональное деяние, которое необходимо уважать и принимать, и рекомендует аналитику сохранять «бесстрастную научную объективность» в отношении этого действия. Поскольку депрессивные и суицидальные пациенты гиперчувствительны и уязвимы, они могут воспринять такую холодную отстраненную нейтральность как «контртрансферную ненависть», а такие воспринятые ими отвержение и покинутость могут привести к реальному суициду. Кирш (1969) также критикует подход Хиллмана, поскольку он принижает и даже игнорирует значимые медицинские оценки и лечение, а также предотвращение суицида.

По-моему, предотвращение суицида — который часто связан с депрессией и почти всегда с безнадежностью — включает в себя убийство суицидальной части Эго (что я называю «эгоцид») и переживание трансформации. Это достигается путем анализа, вплоть до идей самой смерти, негативной и самодеструктивной части Эго (часто представленной тенью), что приводит к символической смерти и новой жизни. Когда мы сталкиваемся с яркими и разнообразными символами в глубине депрессии, она может быть обращена в фонтан творческой энергии. При помощи активного воображения и творчества суицидально депрессивные пациенты могут трансформировать свою самодеструктивную ложную самость в значимую истинную самость.http://psyera.ru/depressiya-i-suicid_7288.htm

и все же виснет вопрос, вот у Юнга — либидо меняет направление во второй половине жизни и оно уже направлено обратно, желая своего окончания, точнее вот в этом отрывке: «.

Мы уже видели многочисленные иллюстрации к змее, как к
орудию жертвы. (Легенда св. Сильвестра, испытание девственности, ранение Ре и
Филоктета, символика копья и стрелы.) Она является убивающим ножом, но по
принципу «убивай умирая», она же — фаллос, так что жертвенное
действие одновременно изображает и совокупление 190. В культе значение змеи как
хтонического, обитающего в пещерах животного подсказывает нам дальнейшую мысль
— именно указывает на вползание (в чрево матери) под видом змеи 191. Лошадь
брат, змея же сестра Шивантопеля («сестрица»). Это близкое родство
указывает на близкие отношения этих животных и характеров их к герою. О лошади мы
знаем, что она обыкновенно не причисляется к животным, внушающим страх. (Хотя
иногда, мифологически, она имеет и подобное значение.) Поэтому она изображает
скорее позитивную, живую часть libido, стремление к постоянному обновлению;
змея же по большей части изображает страх, страх смертельный 192 и
противополагается поэтому фаллосу. Это противоположение лошади и змеи,
мифологически змеи и быка, изображает внутреннее противоречие самой libido, ее
одновременное стремление вперед и обратно 193. Libido есть не только
неудержимое стремление вперед, безграничное желание жизни и построения (как
Шопенгауэр изобразил свою мировую волю), причем смерть и какой бы то ни был
конец оказываются роком и коварством, подстерегающим снаружи; libido сама
желает окончания своего формирования, соответственно сравнению ее с солнцем. В
первой половине жизни она желает расти, во второй она сначала едва слышно,
потом все более явственно заявляет о стремлении своем к смерти. И как в юности
инстинкт несоразмерного роста часто скрыт обволакивающим его слоем известного
противления жизни, так и в старости воля к смерти часто скрывается под слоем
упорного противления концу. Эта кажущаяся противоположность самого существа
libido прекрасно иллюстрирована статуэткой Приапа в веронском собрании антиков.
Приап с улыбкой указывает на змею, откусывающую его член. На руке его висит
корзина, наполненная продолговатыми предметами, вероятно фаллосами,
приготовленными для замены. Подобный же мотив находим и в «Потопе»
Рубенса (мюнхенская старая пинакотека), где змея оскопляет мужчину. Это
изображение является объяснением смысла потопа: материнское море является и
поглощающей матерью 194. Фантазии о мировом пожаре, вообще о катастрофическом
конце мира — не что иное, как проекция собственной индивидуальной воли к
смерти; поэтому Рубенс и мог изобразить квинтэссенцию фантазии о потопе
оскоплением посредством змеи, ибо змея является собственною вытесненною нашею
волею к концу, с которою нам так трудно согласиться. Что касается дальнейшей
символики змеи, то объяснение ее находится в значительной зависимости от
возраста и обстоятельств. В юности змея символизирует вытесненную
сексуальность, ибо половая зрелость заканчивает детство. В старости, напротив,
змея означает вытесненные мысли о смерти. У нашей авторши змея означает
недостаточно выраженную сексуальность, присваивающую себе роль жертвователя и
предающую героя смерти и возрождению. «
и сам вопрос, точнее вопросы — вот, как быть? Мы должны вынести этот обратный поток, взять откуда-то силы, иметь волю. Откуда? Взращивать, усиливать эго? Как жить, когда все силы в тебе направлены на умирание и ты даже не сопротивляешься, потому что нет сил, нет ничего? Здесь где-то момент, который от меня ускользает и я никак не могу понять, как дальше?

Ютта, мне кажется, что в том отрывке, который вы привели, изложенные в другом ключе идеи Фрейда про Эрос и Танатос. Но, как мне кажется, принципиальная разница между суицидом и принятием смерти во второй половине жизни отношение к самой этой смерти. В первом случае человек идет навстречу ей, во втором-скорее, сопротивляется и в конце принимает, как необходимость, как то, чего не избежать. РазнИтся отношение и к жизни, и к смерти. Хотя, возможно, суицид-это страх смерти, доведённый до абсурда, когда уже нет места для жизни и суицид-как способ контроля её, где эго, по-крайней мере, выбирает место и время для встречи))).

Марфа-М. 2015-05-27 11:45:16
принятием смерти во второй половине жизни
Марфа, вы много людей видели, кто принимает свою смерть? Я нет.
«Умирание» во второй половине жизни растянуто во времени и оно чаще бессознательно, вытеснено, эго стремиться жить — бессознательно приближается к смерти. Суицид, сознательное стремление сбежать от жизни(отторжение от жизни, а не призыв смерти. ), а бессознательно — что(как компенсация?) ? — приблизиться к смерти? Что в целом? И суицид, и «умирание» — бсс направленность в смерть, либидо истощается, требуется трансформация, поворотный момент. Или мудрю? И вы по-моему в чем-то правы насчет абсурда в суициде, на нем маска смерти как страх жить.

Ютта, получается, что проблема, как минимум распадается на несколько 1) смерть и самоубийство, как опыт трансформации, прохождение этапа нигредо (при этом его можно поделить на физическое и психическое). 2) смерть и самоубийство, как несостоятельность эго, то, что вы пишете про лишение эго энергии (либидо), обесточивание комплексами или старостью, болезнью.3) смерть просто как физический феномен, физическое прекращение существования, не сопровождающаяся какими-то психическими или психологическими изменениями (не все мы думаем о смерти, или развиваемся согласно программе первая половина жизни, вторая половина жизни).

Э. Шнейдман внес огромный вклад в суицидологию, являясь представителем феноменологического напра

вления. Он впервые описал признаки, которые свидетельствуют о приближении возможного самоубийства, назвав их “ключами к суициду”. Э. Шнейдманом описаны и выделены общие черты, характерные для всех суицидов:

1. Общей целью для суицида является поиск решения. Суицид никогда не бывает бессмысленным или бесцельным. Он является решением проблемы, брошенного кому-то вызова, выходом из психологического кризиса или невыносимой ситуации. [42, стр. 354] Шнейдман указывает на то, что суицид в этот момент является единственным для человека ответом на вопрос «как из всего этого выбраться». Он говорит, что для того, чтобы понять причины самоубийства, нужно знать проблемы, для решения которых он предназначен.

2. Общей задачей суицида является прекращение сознания. Суицид одновременно является одновременно движением к чему-то и бегством от чего-то; то, к чему движется человек, общая практическая задача суицида состоит в полном прекращении сознания невыносимой душевной боли как решении актуальных болезненных жизненных проблем.

3. Общим стимулом суицида является невыносимая психическая боль. Душевная боль – это то, от чего человек стремится убежать. Никто не совершает суицид от радости: его не может вызвать состояние блаженства. В данном случае речь идет именно о психической боли, метаболии, от ощущения боли.

4. Общим стрессом при суициде являются фрустрированные психологические потребности. Любое самоубийство на основании логических предпосылок, образа мышления и сосредоточенности на определенном круге проблем кажется логичным человеку, который его совершает – как реакция на фрустрированные психологические потребности человека. Суицид совершается прежде всего из-за нереализованных потребностей.

5. Общей суицидальной эмоцией является беспомощность-безнадежность. Эта безнадежность-беспомощность проявляется в смятении и тревоге. Человек приходит к выводу, что он не состоятелен, что он не может решить свою другим способом, кроме самоубийства.

6. Общим внутренним отношением к суициду является амбивалентность. Амбивалентность является наиболее характерным отношением человека суициду: он чувствует потребность совершить его и одновременно желает спасение и вмешательство других.

7. Общим состоянием психики при суициде является сужение когнитивной сферы. Суицид можно охарактеризовать как преходящее аффективное сужение сознания с ограничением использования интеллектуальных возможностей. У человека резко ограничены варианты поведения, в любой ситуации он приходит к двум вариантам: либо ситуация разрешается чудесным образом, либо прекращается само сознание.

8. Общим действием при суициде является бегство (эгрессия). Суицид является предельным, окончательным бегством

9. Общим коммуникативным действием при суициде является сообщение о своем намерении. Люди сознательно или безотчетно подают сигналы бедствия, жалуются на беспомощность, взывают о помощи, ищут возможности спасения.

10. Общей закономерностью является соответствие суицидального поведения общему стилю (паттернам) поведения в течение жизни. http://www.refsru.com/referat-25186-12.html

Марфа-М. 2015-05-27 15:35:27
получается, что проблема, как минимум распадается на несколько если только условно, то может так?:
1) смерть и суицид, как опыт трансформации (физический/психический)
2) смерть и суицид, как бессознательное стремление к опыту трансформации и невозможности его прохождения из-за слабости/инфантильности Эго(физический/психический)
3) смерть и суицид, как окончание физического существования(старость/болезнь)
хотя все эти пунктики «под флагом желтой чумы» — об одном, четвертом — личное отношение к смерти и условность какая-та натянутая

надоело о смерти, хочется о жизни, о том, когда пробуждается «страсть» к реальному воплощению себя в жизнь.

carljung.ru

Решетников депрессия

Депрессия подобна даме в черном. Если она пришла, не гони её прочь, а пригласи к столу, как гостью, и послушай то,
о чем она намерена сказать.

Говорят, что самая известная этническая субкультура, обладающая депрессивной душой — это ирландцы — народ, имеющий «песню в сердце и слезы на глазах».

Депрессия – это широкий круг расстройств переживания самочувствия и поведения, это первичное эмоциональное выражение беспомощности и бессилия. Ядро депрессии составляет глубокая тоска, от которой самостоятельно человек не может избавиться, несмотря на все свои старания. Депрессия обязательно требует вмешательства извне.

Депрессивные личности — это люди с аномалией темперамента, в них живет постоянный пессимизм и вымученное настроение. Очень часто депрессию путают с нормальным переживанием горя. Существует очень важное различие между этими состояниями. При обычных реакциях горя внешний мир переживается как уменьшившийся (например, при потере важного человека). А при депрессивных состояниях то, что переживается как потерянное или разрушенное является частью самого себя. Поэтому депрессия противоположна переживанию горя. Люди, которые проходят процесс переживания горя нормальным образом, не становятся депрессивными, даже если они глубоко печалятся после потери. Горе и депрессия являются взаимоисключающими состояниями.

Процесс в психике депрессивной личности действует хроническим и самостабилизирующимся образом. При переживании депрессии человек часто заворачивается с головой в одеяло, чтобы не видеть и не слышать потерявший всякий смысл и ценность мир и погружается в депрессивную спячку, прообразом которой является пребывание в утробе матери.

Чаще всего люди склоны искать внешние причины своей депрессивной угрюмости. К ним относятся разочарование во вполне обоснованных желаниях, отсутствие внимания со стороны окружающих. Постоянные осечки желаний чувствовать себя любимым и желанным ведут к состоянию депрессии. Но основная причина депрессивного расстройства коренится в ранних (до года) архаических травмах раннего младенчества. Поэтому психоанализ депрессии это всегда «материнский анализ», то есть проработка отношений пациента с матерью. В ситуации любой утраты человек возвращается к ранней депрессивной позиции. В поведении это выражается душевной болью, замедлением речи, психомоторными упадками, идеомоторной заторможенностью.

Важнейшим источником склонности к депрессии является переживание преждевременной потери. Депрессивные личности фиксированы на оральной стадии развития. Они любят есть, пить, курить, разговаривать, целоваться и получать другие оральные удовольствия. Депрессивный человек всегда описывает свои эмоциональные проблемы, используя аналогию с едой и голодом.

Образ депрессии можно описать с помощью симптомов, но этого описания всегда будет недостаточно. При депрессии исчезают эмоции и ассоциации, безрадостное угнетенное состояние становится нормой существования, исчезает интерес к жизни, нарушается память, происходит навязчивый возврат к одним и тем же вопросам. Человек живет с чувством постоянной усталости и отсутствия энергии, у него нарушается сон, исчезает аппетит, происходит нарушение веса, отсутствуют сексуальные интересы.

Ядро депрессии составляет глубокая тоска, которая добавляется в торможение всех психических процессов. Человек не может и не хочет принимать решения. Внутренняя пустота, упадок настроения выражается в форме болезненных ощущений в теле, груди, сердце. Он во всем видит несчастливые моменты, представляет мир в серых красках и высказывает идеи самоуничтожения.

Депрессия часто скрывается за соматический патологией. Так как многие люди специально ищут симптомы, чтобы снизить свою душевную боль. В итоге человек «заболевает». Он ходит по врачам, сдает анализы, но врачи при обследовании обычно ничего не находят. Пациенты отделения кардиологии — это всегда люди с депрессией. Важный индикатор депрессии – это отсутствие смеха и потеря интереса к сексуальности. При депрессии диапазон чувств (приятное-неприятное) сужается либо в сторону темного либо в сторону «всё равно». Человек утрачивает широту и гамму чувств, а с ними утрачиваются смыслы. При отсутствии чувств, пропадает способность оценивать события, они становятся равнозначными.

Люди в депрессивном состоянии направляют большую часть своего негативного аффекта не на другого, а на самого себя. Их агрессия направлена на собственную личность, «гнев направлен вовнутрь». Спонтанное чувство гнева переживается редко. Вместо него они ощущают вину. Главный аффект депрессивных людей – это печаль. Малейшее зло и несправедливость причиняют им огромное страдание, но свой гнев они никогда не продуцируют на окружающих.

Чаще всего депрессия встречается как набор разрозненных компонентов. Это мозаика, состоящая из разных кусочков. В зависимости от того, из каких кусочков состоит депрессия, встречается невротическая, ажитированная, амбивалентная, бредовая, витальная депрессия. Все эти виды депрессии имеют свои особенности и свойства.

Психоанализ тоже внес существенный вклад в понимание форм депрессии, классификационная форма депрессии в психоанализе – это её разделение на анаклитическую и интроективную.

Прожить опыт неоплаканных потерь, избавиться от чувства вины и непереносимой душевной боли, понять причины собственной ранимости, научиться выражать гнев и агрессию, обрести способность радоваться жизни, вам поможет психоаналитик.

Подробную информацию о динамике бессознательного депрессивного процесса, о структуре депрессивной личности и феномене депрессии вы можете получить на психоаналитическом семинаре «Психоаналитическое понимание феномена депрессии» >>

Рекомендуемая литература:

Бек А.и др. Когнитивная терапия депрессий
Холлис Дж. Душевные омуты
Группа Servier. Депрессии и тревожные расстройства
Голант М. Если тот, кого вы любите, в депрессии
Кляйн М. К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний
Кристева Ю. Черное солнце
Лоуэн А. Депрессия и тело
Решетников М. Психоанализ депрессий
Решетников М. Психическая травма
Шутценбергер А. Синдром предков

psy.m-sk.ru

Наука признает: главная причина массовой духовной депрессии в России и других странах — утрата духовных ориентиров.

Если утрачивается ценность собственной жизни, то другие вообще ничего не стоят

О том, почему общества впадают в депрессию, и как этого избежать, в интервью «Росбалту» рассуждает ректор Восточно-европейского института психоанализа Михаил Решетников.

— Депрессию называют одной из главных болезней ХХI века. Недавно «Левада-центр» обнародовал результаты исследования, согласно которым в состоянии некоего эмоционального «ступора» пребывают около 70% россиян. Одновременно констатируется, что в обществе усиливаются проявления агрессии и ожесточенности. Можно ли сегодня говорить о том, что депрессия поражает не только отдельных людей, но и общество в целом?

— Можно. Но нельзя говорить, что это происходит только в России. Это общемировая тенденция: рост количества легких и тяжелых депрессивных расстройств происходит во всех европейских странах, в США и во всех других государствах Американского континента. Такое понятие, как «депрессивное общество», психопатологам известно давно и, в отличие от политиков, вызывает у нас большую тревогу.

— На ваш взгляд, какие основные факторы вызывают подобное явление?

— По этой проблеме нет каких-либо серьезных исследований, поэтому могу выразить свое мнение. Вы вначале спросили о депрессии и агрессии. Поэтому дополню свой ответ на первый вопрос: эти феномены являются чрезвычайно взаимосвязанными. Растет число депрессий и тяжелых психических расстройств, и одновременно увеличиваются уровень агрессии в обществе и количество преступлений. Характеристика этих феноменов обычно дается предельно примитивно: «преступность и терроризм являются результатом деятельности преступников и террористов». Но главный вопрос — почему увеличивается число лиц, склонных к агрессивному и преступному поведению, — вообще оказался за пределами интересов и науки, и политиков.

Еще раз повторю: все эти тенденции являются общемировыми. И их причины также носят глобальный характер. Во-первых, произошла утрата духовных ориентиров. Вся жизнь, включая ее культурную и политическую составляющие, как бы переместилась в сугубо экономическое пространство. А формирование личности, патриотизма, единства и самоуважения нации, о которых сейчас много говорят в России, требует несколько качественно иных основополагающих факторов. Кроме единства языка и взглядов на собственную историю требуется единство представлений о своем индивидуальном и нашем коллективном будущем. Человек и общество всегда живут не столько настоящим, сколько будущим. И у любой нации, и у любого народа должно быть единое представление об этом будущем. Оно должно быть одинаковым и для олигарха, и для представителя среднего класса, и для рабочего, и для ученого. Если этого нет, то не может быть и единства нации. Мне кажется, что сейчас это начинает осознаваться, и не случайно президент обратился к такому понятию, как «духовные скрепы» российского общества.

Хотел бы сказать еще об одном никем не замеченном феномене. Примерно до середины 50-х годов ХХ века существовали идеи и представления о наступлении новой эпохи. Эти идеи — в чем-то иллюзорные, в чем-то прагматические, но всегда высокодуховные — предлагались выдающимися мыслителями, начиная от Аристотеля и до более близких к нам Дидро, Руссо, Локка, Гоббса и Маркса. Все они говорили о каком-то будущем — более справедливом, более честном, более моральном, более высокоразвитом. Никто из этих людей не был ни премьер-министром, ни президентом, ни Папой Римским. Это были, в принципе, обычные люди, но — выдающиеся мыслители. А другие люди, которые были королями, президентами, министрами читали их труды, заражались их гуманистическими идеями и начинали реформировать общество.

И вдруг в середине ХХ века происходит качественный сдвиг: право провозглашать идеи и ориентиры развития общества, в том числе нравственные, переходит к первым лицам государств, при этом – только самых мощных. А первые лица государств вовсе не обязаны быть выдающимися мыслителями. В итоге у нас появляются такие прорицатели развития человечества и нашего общего будущего, как малообразованный Джордж Буш-младший, Ангела Меркель, Гордон Браун. Может быть, они хорошие менеджеры, но никого из них нельзя даже гипотетически поставить в один ряд с Гоббсом, Локком, Аристотелем или Марксом. Это качественный перелом, потому что духовное лидерство растворилось в каких-то организационных, геополитических и экономических решениях. А человек – существо не просто социальное, но, прежде всего, духовное. Каждый из нас сначала живет в огромном (общем для нас всех) духовном мире, и только потом – в своем маленьком экономическом мирке. Причем определение «маленький» не имеет никакого отношения к стоимости этого «мирка». У кого-то эти мирки наполнены всем, что можно только пожелать, кому-то едва хватает на жизнь. А вот духовный мир, где мы все вместе, практически пуст, или заполняется всяческими идеями сомнительного качества, вплоть до «идейных нечистот».

То же самое происходит и с духовной жизнью людей — возникает состояние внутренней пустоты (это, кстати, реально существующий термин) и депрессии. Появляются вопросы: а для чего вообще я пришел в этот мир и живу? Для того, чтобы потусоваться? Чтобы поесть вдоволь колбасы? Попить пива? Купить себе еще пару джинсов или машину? Ну а дальше что? Какая у нас цель как у конкретных жителей нашей страны или как у человечества в целом? Все люди, так или иначе, об этом задумываются, даже самые примитивные. А уж образованные (которых у нас пока больше) — тем более.

В итоге собственная личность и собственная жизнь в некотором роде утрачивают свою ценность. А если утрачивается ценность собственной жизни, то другие вообще ничего не стоят. Отсюда и преступность, и массовые расстрелы, и т.д.

— На ваш взгляд, какую роль в формировании этой общественной депрессии играют СМИ?

— Когда разговариваешь с журналистом, как-то неловко об этом говорить, но, по моим представлениям, средства массовой информации у нас предельно примитивные. Это не значит, что я в восторге от западных СМИ. Но там ситуация слегка попристойнее. В данном случае мы не говорим о политической информации. В отношении нее во всех странах действует известное правило: факты святы — интерпретации вольны. А если говорить о передачах для массового зрителя, то надо отметить, что на всех телеканалах стало много, я бы сказал, патологической дурашливости. В психиатрии одна из форм шизофрении определяется как гебефрения. Она характеризуется состоянием, когда человек ведет себя неадекватно-скоморошески: корчит рожи, принимает вычурные позы, отпускает двусмысленные или скабрезные шутки, сам над ними смеется, ведет себя так, как приличный человек вести себя никогда не будет. И если присмотреться внимательно, то большинство наших развлекательных программ «скроены» именно по такому сценарию. Включаешь один канал, другой, третий – везде (за редким исключением) одно и то же.

Главная задача СМИ (после сугубо информационной) – это социальная терапия. А что происходит сейчас? Человек приходит домой, ему хочется немного отдохнуть, увидеть какие-то перспективы, какие-то приятные вещи, ощутить душевный комфорт… А его фактически начинают бить по лицу и говорить: «То, что происходит у тебя в жизни, еще не так страшно. Сейчас мы тебе покажем, как бывает…». И начинается – убийства, наркотики, запугивающая реклама, педофилы, извращенцы и подонки, расчлененка и т.д.

Отдельно стоит отметить, как изображают политических деятелей. Любая страна, у которой есть избранный лидер, заинтересована в том, чтобы подавать его более-менее прилично. Отношение населения к первому лицу государства играет огромную роль. А в опасные для страны периоды – даже первостепенную. Когда кто-то выставляет первых лиц государства дураками, он пытается всех нас убедить, что мы тоже дураки — раз выбрали такого.

— А как тогда быть с критической, надзорной ролью СМИ?

— Цивилизованная дискуссия и критика категорически не допускает перехода на личности – обсуждаются только идеи, прогнозы, мнения, планы (перспективные и реализованные), в том числе — ошибочные. Причем обсуждаются аргументировано с привлечением квалифицированных экспертов. А у нас во многих случаях «экспертами» выступают люди, не имеющие к обсуждаемому вопросу никакого отношения. Просто их легче подвести к выводу, который у ведущего уже заранее написан, согласован и отрежиссирован. В ряде случаев все это направлено не столько на поиск истины, сколько на выпуск «пара из котла».

— Но это ведь тоже социальная терапия?

— Отчасти да, согласен. Иногда такой «выпуск пара» помогает выжить человеку или обществу в сложной ситуации. Но сейчас все же не война, и главная задача СМИ, как я ее понимаю, — помогать человеку не выживать, а жить полноценной жизнью. Эта задача в некотором роде трансцендентна экономике. Например, в СССР люди жили далеко не богато, но даже среди самых бедных практически не было духовно обездоленных. Я не хочу назад в СССР, но нашим политикам стоило бы более точно понимать содержание терминов «уровень жизни» и «качество жизни». Последнее понятие имеет весьма опосредованное отношение к экономике.

— А насколько депрессивные тенденции в обществе влияют на политическую пассивность? Согласно тому же опросу, о котором шла речь в начале нашей беседы, 85% респондентов не хотят участвовать в политике, считая это бессмысленным. Это звенья одной цепи?

— Я выскажу подозрение, что в начале 1990-х существовал некий особый план деполитизации России. Это мое личное мнение, и у меня нет каких-то особых оснований, чтобы на нем настаивать. До 1990-го мы жили в стране сверхполитизированной. И задача, которую, осознанно или подсознательно, ставила перед собой правящая элита начала 1990-х, заключалась в том, чтобы деполитизировать страну и пройти точку «невозврата».

— Она уже пройдена?

— Я думаю, что нет. Попробую прояснить эту точку зрения. Ведь это просто удивительно, что вся новая политическая элита страны уже 20 лет борется с коммунистической партией, в которую и 50 лет назад уже мало кто верил. Но неудачи с «капиталистическим строительством», как и ранее с построением коммунизма, у значительной части населения, особенно старшего, вызывают ностальгию по «социализму с человеческим лицом». Мы ведь очень специфический народ: американская мечта о собственном домике с огородиком и обеспеченной старостью – не «тащит». Нам для национального порыва надо что-то глобальное: покорить Енисей, поднять целину, пострить БАМ или город-сад… И это вовсе не плохое качество! Но это же качество приводит нас к бесконечному шараханию из стороны в сторону. Как мы строили капитализм и демократию? Все, что не социализм – это капитализм и демократия! Полная глупость! Потому что капитализм – это еще большая дисциплина и еще больше сдерживающих факторов, но – почти исключительно внутренних, воспитанных, сформированных с детства. У нас же все это пока чисто внешнее, показное и даже наносное, а внутренней готовности к демократии нет. В итоге и получается — такая особая «демократия по-российски».

— Несколько лет назад в странах Евросоюза посчитали, что депрессия граждан стоит им ежегодно около 120 миллиардов евро, или приблизительно 1% общего ВВП. В России ведутся похожие исследования?

— В России таких подсчетов нет. Я могу озвучить выводы, которые озвучивал американский Конгресс: стоимость терапии и страховые выплаты за пациентов, страдающих психическими расстройствами, растут настолько, что начинают угрожать бюджету США. При этом количество специалистов в области психопатологии в США примерно раз в восемь больше, чем в России. И помощь, которую они предоставляют, более квалифицированная. В Европе происходит то же самое.

Нужно отметить, что американские расчеты учитывают и потери от падения производительности труда, которая при депрессии снижается минимум на 30% — и до полной потери трудоспособности. С этой точки зрения проблема количества людей, страдающих депрессией в России, должна обсуждаться на правительственном уровне. У нас производительность труда примерно в 2-3 раза меньше, чем в других европейских странах. И вопрос не только в техническом оснащении.

Я здесь коснусь еще одного фактора. Уравнительный принцип распределения общественных благ и зарплат, как было при социализме, сказывается и на общественном оптимизме, и на производительности труда: «сколько ни работай – все равно от 110 до 130 рублей в месяц». Вот все и работали, ориентируясь на «середняка». Что происходит сейчас? Во-первых, зарплаты тоже не индивидуальные, а по шкале – та же уравниловка. Во-вторых, огромный разрыв между самыми бедными и даже самыми средними (раза в 2 больше, чем в африканских странах), не говоря уже о самых богатых. В итоге получаем такое же снижение общественного оптимизма и производительности труда. Мы — одна из немногих стран мира, где есть такая категория, как «работающая беднота». А это одна из основных групп населения, которая особенно подвержена депрессии и нестабильности. И надо понимать, что попытки решать эти проблемы только медицинскими, или только законодательными, или только полицейскими мерами — такая же глупость, как бороться с помощью полиции против инфаркта, язвы желудка или гастрита.

— Как же тогда бороться с этой эпидемией депрессии и психопатологий, которая все больше охватывает общество?

— Не уповать на экономический рост, а поискать качественно иные, более здоровые и более устойчивые основания для стабильности функционирования и развития современного общества. Мне приходилось уже не раз формулировать эту идею: забота о том, чтобы все были накормлены и благоустроены, сродни проблемам, которые решаются в животноводстве. А мы все-таки люди…

— Что конкретно вы бы посоветовали в качестве рецепта?

— Прежде всего, это вопрос о качестве национальной элиты. Главная ее роль — вовсе не в управлении. Национальная элита – это те, кто создают социальные образцы поведения, в том числе по отношению к Родине, ее истории, национальным традициям, обычаям и святыням, законодательству, труду. Депутат, который, махнув «корочками» сквозь тонированное стекло, пролетает мимо инспектора ГИБДД на скорости 140, создает (или даже диктует) качественно иной социальный образец поведения. Это даже немного смешно, но у нас создан некий культ «корочек». Их тиражируют сотнями тысяч, они продаются на любом рынке. Мы уже давно живем в мире, где достоинство личности определяется престижностью ее удостоверения – сама личность уже не важна.

— И что же делать?

— То, что нужно что-то менять, как мне представляется, уже признали на самом высшем уровне. Я в данном случае имею в виду восстановление национального самосознания и отношения к национальной истории. Уверен, будет много критиков этого тезиса. Но введение единого учебника истории абсолютно необходимо.

Приведу пример. Еще в XVII веке во Франции говорили на различных языках и имели множество раздробленных представлений об истории страны. Но затем Конвент принял постановление – подготовить единую каноническую историю Франции, возвеличивающую французский народ, и преподавать только по ней. Одновременно предписывалось преподавать в школах только французский и бить палками всех, кто говорит на ином наречии. Так сформировалась единая французская нация, с общей национальной памятью, языком, уважением к своей истории.

Россия по отношению к своим национальным территориям никогда такими колонизаторскими методами не действовала. Это, конечно, было более благородно, но с геополитической точки зрения это можно было оценить и по-другому. Перенимать этот опыт у французов поздновато. Но у них есть и другой опыт, который стоило бы перенять. Например, всенародно признанный праздник «День взятия Бастилии». Никто уже давно не относится к этому празднику как революционному, большинству французов вообще неважно, что и как происходило 200 с лишним лет назад. А традиция всенародного празднования какого-то события, уже на протяжении почти 230 лет признанного в качестве светлого и радостного, живет.

www.gazetaprotestant.ru