Шизофрения и учеба в институте

Шизофрения и учеба в институте

При психопатоподобных и неврозоподобных расстройствах главной задачей остается по возможности удержать подростка в среде труда, учебы, активной жизни. В зависимости от состояния и поведения подростки могут продолжать учебу или в обычной школе (или с облегченным режимом — сокращенный учебный день, дополнительные выходные дни), или в вечерней школе (с освобождением от работы), или даже проходить обучение на дому (практикуется до 8-го класса).

Вопрос об учебе в средних специальных и высших учебных заведениях должен решаться индивидуально, в зависимости от состояния больного и профиля учебного заведения. При этом надо учитывать интересы как больного, так и общества в целом. Вряд ли целесообразно приобретение профессии, требующей очень напряженной работы, широких и быстро меняющихся контактов. Даже при хороших и стойких ремиссиях риск рецидива все же достаточно высок, возможны также психогенные декомпенсации в стрессовых ситуациях; поведение больных в этих обстоятельствах трудно предсказуемо. В связи с этим, с точки зрения общественных интересов, неоправданно будет приобретение профессии, при которых в случаях рецидива совершаемые по болезненным мотивам действия больного могут создать угрозу для жизни других людей или иные опасные ситуации.

В остальном при удовлетворительном состоянии перед больным не должны ставиться формальные преграды, обусловленные диагнозом «шизофрения». Подобный официальный диагноз в таких случаях может существенно препятствовать социальной адаптации [Личко А. Е., 1982]. По данным московских диспансеров, среди тех, у кого в подростковом и послеподростковом возрасте был поставлен диагноз вялотекущей шизофрении, т. е. у кого преобладали психопатоподобные и неврозоподобные расстройства, с годами у 31 % этот диагноз был снят в реабилитационных целях [Нисс А. И., 1979]. С другой стороны, оказалось также, что, судя по записям в историях болезни, диагноз вялотекущей шизофрении в 60 % явно маскируется каким-либо другим [Матвеев В. Ф., Барденштейн Л. М., 1982].

Обучение в ПТУ не рекомендуется и обычно не удается. Профессиональную подготовку лучше осуществлять по пути индивидуального ученичества — в коллективе взрослых такие подростки легче адаптируются.

При аффективных расстройствах при хороших полноценных интермиссиях в отношении учебы и выбора профессий не должно быть чрезмерных ограничений, кроме обстоятельств, указанных выше, учитывая, что риск повторных фаз остается достаточно высоким. После перенесенной фазы психотического уровня первые полгода лучше вообще избегать интенсивных учебных нагрузок, особенно участия в конкурсах. Если же наступают частичные ремиссии, например по тимопатическому Типу, то реабилитационная тактика должна быть такой же, как при психопатоподобных расстройствах.

При параноидных и инкогерентных расстройствах рекомендации в отношении учебы и труда зависят от качества ремиссии и необходимой поддерживающей терапии. Нужно всячески стремиться к тому, чтобы подросток получил неполное среднее (8 классов) и даже среднее образование. При полных ремиссиях и когда для их поддержания достаточны небольшие дозы психотропных средств, возможно бывает обучение в обычной школе. При большой вялости от нейролептиков можно рекомендовать принимать их только во вторую половину дня и на ночь, на утро назначать пирацетам. При неполной ремиссии или когда поддерживающая терапия нейролептиками сопровождается выраженными побочными действиями, лучше практиковать обучение по облегченной программе — в обычной школе с сокращенным числом уроков, с дополнительным выходным днем, или в вечерней школе, или индивидуальное обучение на дому. Занятия должны быть равномерными, без искусственных напряжений — от экзаменов следует освобождать.

Обучение в ПТУ также не рекомендуется. Профессию лучше приобретать по пути ученичества на предприятиях, особенно там, где работает кто-то из близких. Поступление в высшие и средние специальные учебные заведения (если будущая профессия не создает повышенный риск рецидива и если рецидив заболевания не грозит при данной профессии социально опасными ситуациями) может быть рекомендован только при полных и стойких ремиссиях — не менее чем через год с момента, как полная ремиссия установилась. Попытки поступления лучше делать после того, как подросток предварительно включился в более облегченную систему обучения: прошел подготовительное отделение, повторил программу последнего класса. Напряженные занятия, конкурсные экзамены без предварительной учебной тренировки и вскоре после того, как установилась ремиссия, грозят ухудшением состояния и возможностью рецидива.

При неполных ремиссиях после завершения восьмилетнего образования или при достижении 16-летнего возраста рекомендуется трудоустройство. Нужно стремиться к тому, чтобы больной приобрел несложную, не требующую напряженного труда профессию. Иногда это удается достичь только в лечебных мастерских при психоневрологических диспансерах, но иногда оказывается возможным и на обычной работе, особенно если вместе с подростком трудится кто-либо из его родных.

Важно, чтобы в период ремиссий, даже неполных, подросток не оставался без дела, не был предоставлен праздности. Отдых после больницы не должен быть продолжительным (кроме привычного летнего периода).

При апатоабулических расстройствах вовлечение в учебу и труд удается только при нерезко выраженных изменениях личности и при поддерживающей терапии активирующими психотропными средствами. В этих случаях рекомендации те же, что и при неполных ремиссиях после приступов с параноидными и инкогерентными расстройствами. Следует только особо подчеркнуть вред безделья и праздности при апатоабулических расстройствах. Такие больные не могут сами чем-то занять себя. Они нуждаются в постоянном стимулировании в отношении активности, труда, учебы по облегченной программе, в отношении выполнения домашних поручений, даже в том, чтобы следить за своей одеждой и чистотой тела.

При тяжелых апатоабулических и гефебренических расстройствах ни учеба, ни систематический труд не удаются. При улучшении состояния следует попытаться втянуть больного хотя бы в какие-нибудь простые занятия.

www.psychiatry.ru

Случаи юношеской шизофрении, протекающей относительно благоприятно

Я вчера говорил, что в юношеском возрасте шизофрения не всегда течёт злокачественно, что значение возраста нельзя преувеличивать. И в этом возрасте нередко наблюдаются случаи шизофрении, которые протекают более благоприятно.

Больной С, 18 лет

В роду психических заболеваний не было. Мать добрая, отзывчивая, заботливая. Отец требовательный, властный, вспыльчивый.

Больной — единственный ребёнок в семье. Родился в срок, развивался правильно. Рос избалованным, капризным ребёнком, любил играть со сверстниками в шумные игры. В детстве перенёс корь.

В шестилетнем возрасте сильно ушиб колено, после чего, позже, у него был обнаружен туберкулёз коленного сустава; лечился в костнотуберкулёзном санатории. Выздоровел, но, по совету врачей, щадил ногу, старался меньше ходить, некоторое время находился под врачебным наблюдением.

В школу поступил восьми лет, учился плохо, особенно отставал по математике, но переходил из класса в класс. Уроки готовил долго. С восьмилетнего возраста — онанизм. В школьные годы был тихим, послушным, дружил только с одним мальчиком, доверял ему.

Любил читать, фантазировать, мечтал быть спортсменом, но из-за болезни колена в прошлом был освобождён от занятий физкультурой. Родители постоянно напоминали ему о необходимости беречь ногу. Это его раздражало. С десяти лет увлекался музыкой, поступил в музыкальную школу. Занимался с интересом; преподаватели считали, что у него незаурядные способности, но из-за плохой техники требовали, чтобы он больше занимался; он же ленился.

Никогда не было уверенности, что правильно сыграет упражнение. Вскоре занятия музыкой оставил. Увлекался чтением фантастической и приключенческой литературы, читал запоем, просиживал за книгами ночами.

В шестом классе (14 лет) стал хуже учиться, появилась неуверенность в ответах, легко терялся, смущался, труднее было усваивать материал. Изменился по характеру: стал раздражительным, вспыльчивым, более замкнутым; пропал интерес к учёбе; часто прогуливал занятия; на замечания преподавателей дерзил.

В 15 лет заметил, что у него необычно бледный цвет лица, стал подолгу тщательно рассматривать своё лицо в зеркале, решил, что он худой и ему надо заниматься физкультурой, чтобы поправиться. Позже заметил, что у него некрасивые, непропорциональные черты лица. Настроение преобладало пониженное; смотря в зеркало, жалел себя. Продолжал встречаться с товарищем, но о своём «уродстве» с ним не говорил. Плохо спал ночами, временами скрывал свои переживания. В школе замечал, что окружающие косо на него смотрят, указывая на его «уродство». По взглядам понимал, что одни ему сочувствуют, другие смотрят осуждающе, третьи делают вид, что ничего не замечают. Ходил с низко опущенной головой. Решил, что ликвидирует «уродство» физкультурой, приобрёл большое количество книг по физкультуре, множество медицинских учебников, внимательно изучал их, применяя к себе различные физические упражнения. Придя в школу, подолгу занимался различными гимнастическими упражнениями. Почти не выходил на улицу, казалось, что прохожие также обращают внимание на его «уродство». Занимаясь упражнениями, замечал, что после них лицо становится менее бледным; мысли об «уродстве» ослабевали. Продолжал заниматься онанизмом; ночной сон был плохим. Казалось, что ученики в школе взглядами давали ему понять о сочувствии ему. Во время летних каникул усиленно занимался штангой, считал, что таким образом совершенствует свою фигуру. С осени, во время обучения в девятом классе, продолжая заниматься штангой, заметил, что на некоторое время стало легче усваивать предметы, запоминать, решать математические задачи, но это облегчение было кратковременным. Трудно было находиться в обществе, решил оставить [обычную] школу, перевёлся в вечернюю. В течение дня сидел дома; подолгу проделывал различные физические упражнения, что занимало почти всю первую половину дня. Затем «воспитывал свою волю», старался отогнать мысли об «уродстве». По-прежнему много читал: медицинскую литературу, книги по физкультуре, фантастические романы. Перестал встречаться со своим единственным другом. В вечерней школе также казалось, что на него постоянно обращают внимание. Перевёлся в другую школу, но и там «окружающие косо посматривали» на него, видимо, сочувствовали ему. Решил, что у него костное заболевание, отчего — непропорциональные черты лица, вся фигура; он худой и бледный. Школу вскоре бросил. Рассказывал родителям о своём «уродстве», на что получил ответ, что он для них лучше и красивее всех. Не поверил им, решил, что родители пытаются успокоить его, хотя им самим тяжело.

Устроился в третью вечернюю школу, с трудом окончил 10 классов, после чего поступил на работу слесарем. По-прежнему мысли о физическом недостатке не покидали его, тяжело было находиться среди людей, «видел», что одни сочувствуют ему, другие смотрят на него с ужасом. Решил выбрать профессию шофёра, чтобы быть одному, но на курсах заниматься было трудно. Приходилось постоянно быть среди людей. Вскоре оставил курсы шофёров, вновь поступил на завод слесарем, где работает в настоящее время. В зеркало смотрелся редко, не хотелось расстраиваться. По-прежнему читал медицинскую литературу, пришёл к заключению, что у него заболевание костей, неизвестное науке.

В 17 лет заметил, что у него изменилась походка: она стала необычайно лёгкой, движения — размашистыми, неуклюжими, отчего прохожим ещё больше бросались в глаза его «уродливое лицо и фигура». Усиленно занимался физкультурой, но улучшения не наступило. Обратил внимание, что после физических упражнений лицо ещё больше бледнело. Понял, что это вредит его организму. Настроение было подавленным; казалось, что говорят о его «уродстве», за глаза называя «уродиной»; стал злобным, раздражительным; почти не спал ночами; испытывал страхи; при постукивании по костям слышал пустой, звенящий звук. Обратился к терапевту, после консультации был направлен к психиатру и стационирован в больницу.

Психический статус. В отделении малообщителен, разговаривает с двумя больными, сверстниками. Временами тревожен. Обращается к врачу, просит провести ему тщательное обследование, считая, что у него тяжёлое заболевание, неизвестное медицине.

В беседе насторожен, боится, что кто-нибудь из больных подслушает беседу и будет смеяться. Решил, что у него заболевание костей, возможно, связанное с нарушением в эндокринной системе. Считает, что кости у него полые. При постукивании слышит «суховато окостеневающий звук». Уверен, что это является причиной «уродства» его лица и фигуры, а вероятно, и походки. Окружающие здесь, в больнице, обращают внимание на его «уродство», но делают вид, что не замечают. По взглядам некоторых больных видит, что они ему сочувствуют.

Не может управлять своими движениями; походка неестественная, размашистая, на что сейчас больше всего обращает внимание.

Убеждён, что у него некрасивое, худое, бледное лицо с непропорциональными чертами, длинные «плети-руки», короткие бёдра, длинное туловище. В беседах окружающих слышит недоброжелательные разговоры о себе. Заявляет, что ряд больных подсматривают за ним с целью узнать о его заболевании. Жалуется на рассеянность, забывчивость, не может сосредоточиться. Временами испытывает головные боли. В зеркало старается не смотреть: «Становится тяжелее». Раньше его всё интересовало, сейчас мелочи не интересуют. Поглощён своими переживаниями, рад поделиться с матерью, но от этого не становится легче. Болезнь изменила всё окружающее, но не может сказать как. Галлюцинаций нет. Соматическое состояние без отклонений.

— Садитесь. Видите, какой большой консилиум. Это не смущает Вас?

— Что Вас привело в больницу?

— В больницу меня привело то, что с восьмого класса я почувствовал, что. Вернее, стал замечать, что у меня внешность, лицо стало терять.

— Что стало терять?

— Стала какая-то некрасивая форма, пропорции.

— В чём непропорциональность?

— У меня было такое худое, цвет лица был такой.

— А сейчас, как Вы думаете? Лицо Вас не удовлетворяет?

— Когда это произошло?

— Я вообще до восьмого класса не замечал.

— Стали замечать постепенно или сразу бросилось в глаза?

— Сразу бросилось. Я пришёл из школы, посмотрел в зеркало и сразу началось.

— И это Вас мучило?

— И когда стали замечать, что окружающие будто бы обращают внимание на Ваше лицо?

— С этого момента стали замечать окружающие.

— Почему появилась уверенность, что окружающие обращают внимание на лицо?

— Потому что я сам видел, что у меня было с лицом. Была наблюдательность сильная.

— Да, я видел, как на меня обращали внимание.

— И что же, они сочувственно относились или с неприязнью смотрели на Вас?

— Некоторые сочувственно, другие неприязненно, другие старались не замечать.

— Вы сторонились людей, реже выходили на улицу?

— Да, с этого момента я стал меньше выходить на улицу и сторониться людей.

— Потом что появилось?

— Потом у меня появилось что-то с походкой, неудачно ходить как-то стал.

— Казалось, что фигура непропорциональная?

— Казалось, что конечности меньше.

— Сейчас тоже об этом думаете?

— Сейчас мне тоже кажется.

— И постоянно этими мыслями заняты?

— Да, эти мысли — они мне мешают жить.

— Никогда не бывает сомнений, что, может быть, Вы неправы, что это Вам кажется, что эти мысли — болезненные?

— Нет, есть это. Я считаю, что это костная болезнь.

— Но ведь врачи её у Вас не находят. Вы не верите врачам?

— Значит, костной болезни нет?

— Я не знаю. Значит, нет, но.

— Изменились Вы по характеру?

— Я изменился, на окружающее стал обращать внимание не так, как до восьмого класса обращал, уже меньше стал замечать всякие оттенки в жизни.

— Меньше стали жизнью интересоваться?

— Отгородились от жизни?

— Стал меньше интересоваться жизнью.

— Потому что не давали эти мысли.

— Ещё что произошло? Какое постоянно у Вас настроение?

— Настроение у меня какое-то непостоянное, в основном оно плохое. Меняется.

— Есть у Вас интерес к жизни, перспективы? Желания?

— Нет. Самое главное — вылечиться.

— От этих симптомов.

— Связь с окружающими теперь какая?

— Связи не было особой.

— Мир, природу как воспринимаете? Так же, как раньше или как-то по-другому? Или тоже от неё отошёл?

— Немножко по-другому стал воспринимать природу.

— Как-то стал меньше замечать всякие тонкости в природе, не так, как было раньше.

— Жизнь по-прежнему интересует Вас или меньше?

— Жизнь меньше интересует.

— Работа Вам нравится? Вы работаете слесарем? Успехи делаете в работе?

— Нет, я заболел. Я успехов не делал, так учеником и работаю.

— От чего: от костей или от нервности?

— Значит, Вы считаете, что неправильно здесь находитесь?

— Я считаю, что заболевание какое-то странное. Я не знаю, я думаю, что мне надо в костном отделении лечиться.

— А сейчас как считаете?

— Сейчас у меня мысли немного иные, но остаются и прежние.

— Убеждены, что все продолжают обращать внимание на Ваше лицо, туловище?

— Стучать по костям продолжаете?

— Нет, сейчас я постоянно не стучу.

— Надо выздоравливать. Спасибо.

У больного — ипохондрический бред. Он убеждён, что страдает заболеванием костей, неизвестным ещё медицине, что сюда он помещён ошибочно, не по назначению. Правда, острота, убедительность, интенсивность данного убеждения сейчас несколько ослабли. Помимо этого у больного остаются и первоначально возникшие расстройства, носящие название дисморфофобии. Дисморфофобия, обнаруживаемая у больного, — паранойяльная, не депрессивная и не типа навязчивости. Одновременно с убеждением больного в неправильности строения и уродливости лица, фигуры, походки постоянно присутствуют идеи отношения: все на него обращают внимание, видят его «уродство», стараются или не замечать, или явно неприязненно смотрят на него, или сочувствуют. Мысли об «уродстве» у него сразу приняли характер не только убеждённости, но и идей отношения. Такого рода дисморфофобия называется паранойяльной дисморфофобией, бредовой дисморфофобией. Она с самого начала приобретает вид бреда физического уродства. Этот бред постепенно становится прогредиентным. Некоторое время у больного убеждённость в уродстве ограничивалась только лицом. Затем убеждение в уродстве распространилось на всю фигуру, походку. Далее возникает ипохондрический бред, убеждённость в заболевании костей. Развитие заболевания в настоящее время ограничивается периодом паранойяльного бреда, но исключить возможность дальнейшего развития с возникновением психического автоматизма и бреда физического воздействия невозможно.

Важно обратить внимание, пользуясь историей болезни этого больного, на соотношение у него негативных и позитивных симптомов. У предыдущих трёх больных негативные симптомы, то есть изъян личности, ущерб психической деятельности, были выражены уже в инициальном периоде болезни резко, интенсивно, печать нарастающей психической слабости лежала с самого начала возникновения заболевания.

Позитивные симптомы, появившиеся у них в дальнейшем, были также интенсивными, тяжёлыми. Течение болезни привело больных к катастрофе. У только что показанного больного негативные симптомы выражены менее интенсивно. В соответствии с этим и позитивные симптомы, возникшие во время болезни, были свойственны медленному, инертному течению шизофрении.

В таком соотношении и выступает характерная взаимная зависимость негативных и позитивных симптомов: чем меньше выражены негативные симптомы, тем менее выражены и позитивные. Паранойяльные симптомы — это симптомы более лёгкие, говорящие о менее глубоком поражении психической деятельности, чем, например, параноидные или галлюцинаторные, или кататонические. Неслучайно паранойяльные расстройства прежние психиатры называли «частичным помешательством», «мономанией». Они считали, что в таких случаях объём поражения психической деятельности ограничен.

Психиатры, изучавшие зависимость клинических проявлений психических расстройств от возраста, указывали, что в юношеском возрасте систематизация паранойяльных идей обычно не наступает, а если она и возникает, то это чаще всего относится к ипохондрическому бреду. Такая особенность обнаружилась и у нашего больного. Далее, начиная с Р. Крафт-Эбинга, отмечается, что в юношеском возрасте психическое заболевание проявляется наиболее часто в виде навязчивого помешательства. Р. Крафт-Эбинг, в частности, рассматривал первичное помешательство как единое заболевание, которое может проявляться в систематизированном бреде, в прогредиентной навязчивости и в ипохондрии. Это справедливо именно в отношении шизофрении. Она очень часто начинается или с паранойяльных явлений, или явлений навязчивости, или ипохондрии. Подобное сочетание навязчивости, паранойяльного бреда и ипохондрии обнаруживается и в юношеском возрасте.

Следующий больной в дифференциально-диагностическом отношении более сложен.

Больной Г., 18 лет

Анамнез со слов матери. В семье психически больных не было.

Отец, 52 лет, спокойный, уравновешенный, общительный, активный.

Мать, 46 лет, спокойная, уравновешенная, общительная. Беременность у неё была одна, нашим больным; протекала нормально. Роды продолжались сутки, родился без повреждений, закричал сразу. С первых месяцев и до трёх лет был беспокойным, много плакал. Вскармливался искусственно. Развивался правильно, ничем не болел. Ходить начал с года, говорить к двум годам. Часто плакал, плохо спал. В дошкольном возрасте опережал сверстников в развитии. Был очень общительным, поражал хорошей памятью. Читать научился к шести годам. В семье был в меру капризным, но ласковым, послушным.

Учиться начал с шести лет. Успевал отлично, выявились большие способности по всем предметам, особенно по математике. Помимо школы изучал дома два языка. В школе был живым, общительным, участвовал в общественной жизни, увлекался спортом. По настоянию педагогов школы был переведён из восьмого класса в десятый, сдал все экзамены за девятый класс на пятёрки. Десятый класс закончил с золотой медалью. С седьмого класса участвовал в математическом кружке при университете, где проявил большие способности, и ему предложили поступить в университет. В десятом классе был развязным, отлучался из дома, выпивал, стремился модно одеваться, увлекался девушками. Месяца два обманывал родителей: вместо занятий в школе — развлекался. В то время был слегка возбуждён. Затем, боясь разоблачения, написал родным записку: «Я последний подлец, я вас обманываю». При объяснении плакал, обещал исправиться. Десятый класс закончил благополучно, был зачислен на механико-математический факультет МГУ.

После поступления в университет изменился, стал как бы другим человеком. Занимался только один месяц, потом перестал посещать лекции. Сессию сдавать не мог, к экзаменам не был допущен. Сделался очень лживым, постоянно обманывал родителей. Связался с какой-то компанией, там выпивал, играл в карты, проигрывал деньги, брал у всех взаймы. Крал папки [?] из университета. После исключения находился дома, повторял программу школы, готовясь в институт. В июне сдавал экзамены в физико-математический институт, получил хорошие отметки, но его, как уже исключённого из университета, не приняли; поступил в строительный институт. Там первое время надо было работать и учиться, он же дезорганизовывал практику, устраивал картёжные игры, отказывался от работы, получил предупреждение об исключении. Однако неожиданно для всех экзамены сдал на «отлично». Оставался резким, чёрствым, дерзким, постоянно лгал родителям. Одеваться стал вызывающе, безвкусно. Перестал читать, бросил занятия языками, не мог заниматься больше часа, куда-то уходил. Появилась грубость в выражениях. Исчезли все интересы. Теперь его интересовали только рестораны и детективные фильмы. Вскоре сошёлся с официанткой ресторана. Никакие вмешательства: ни милиции, ни уговоры родителей — ни к чему не привели. Был очень заносчив, к родителям относился грубо, с раздражением. За собой не убирал, матери не помогал. Во время болезни матери четыре дня жил у официантки и ни разу не позвонил домой. Продавал свои книги. Похитил у отца большую сумму денег, брал из дома вещи и также продавал их. Лгал по поводу причин краж. После экзаменов институт не посещал. Родители обратились к психиатру. Первоначально лечили дома стелазином. Себя психически больным не считал; говорил, что как только ему исполнится 18 лет он «покажет родителям», женится на официантке. Родители до последнего времени не считали его больным, поведение объясняли избалованностью.

Анамнез со слов больного. Учиться начал с семи лет, умел читать и писать. В школе успевал отлично, уроки готовил аккуратно и самостоятельно. Посещал «Дом детской книги», где проходили публичные чтения и литературные игры. В пятом классе решил писать научно-фантастический роман о полётах на Луну, написал 20 страниц, но оставил — «надоело». Брался за сочинения по заданию «Дома детской книги», но тоже бросал, не закончив. С седьмого класса стал интересоваться математикой. В восьмом классе посещал лекции для школьников по математике в университете, участвовал в математическом кружке. В школе был активным, общительным, все годы являлся старостой класса. Имел много друзей. С родителями был откровенен, особенно с матерью. Из восьмого класса сразу переведён в десятый. Учителя считали его достаточно подготовленным для перехода через класс. В десятом классе пришлось много заниматься дополнительно: изучал два языка, продолжал посещать кружок МГУ. В свободное время встречался с друзьями, ходил в кино, одно время увлекался коньками, но бросил это занятие. Десятый класс окончил отлично, поступил в университет на механико-математический факультет. После экзаменов чувствовал себя утомлённым, решил отдохнуть: уходил с лекций, развлекался, ходил по городу, в кино, знакомился с девушками, посещал рестораны, выпивал, потому что «все пьют». Деньги «зарабатывал» особым путём, раскрыть который отказался; нелегально брал деньги у родителей или в университете. Был взбудоражен, «втянулся в эту жизнь», думал только о развлечениях, совсем не занимался. Так продолжалось месяца три, перед сессией попытался заниматься, но уже не мог наверстать, хотя ему помогали. Занятия оставил.

Тогда же открылись все его проступки, и он был исключён. Вначале переживал, но так как понимал, что всё откроется, и он поплатится за свои поступки, был уже ко всему подготовлен и потому быстро успокоился.

Всю весну и целое лето готовился к поступлению в другой вуз. Реже встречался с друзьями. Отношения с родителями продолжали ухудшаться, особенно с отцом. Отец старался его перевоспитывать, «произносил банальные речи», «в принципе был прав», но не понимал больного, не осознавал, что ему «надоело учиться». Больной полагал, что ему нужна «передышка», после которой он стал бы снова учиться. Испытывал утомление от занятий. Если пытался заниматься, то мысли рассеивались, отвлекался или засыпал. Пропал интерес к занятиям. Ничего не увлекало, даже прежде большой интерес к математике теперь совсем исчез, «жизнь пустая, день на день похож». Настроение было ровное: ни подъёма, ни угнетения не испытывал. В то же время охотно встречался с товарищами, посещал вечеринки; нравились вина. От подобных вечеринок не уставал.

Так продолжалось всё лето. В августе стал более напряжённо заниматься с репетиторами, готовясь в вуз. Поступил в инженерно-строительный институт, посещал занятия несколько дней, потом решил устроить отдых: ходил к друзьям, в кино или целые дни проводил, слоняясь из одного кафе в другое, где пил спиртные напитки, крепкий кофе и ел лакомства. Вечера проводил в ресторанах или у друзей. Познакомился с женщиной, значительно старше себя, проводил с ней все дни в кафе, где она работала, а вечером — у неё дома. Родители всё больше раздражали его «своей ограниченностью», «докучливыми упрёками». Не мог переносить их замечания, раздражался; возникали споры, при которых отвечал резко, «срывались грубые выражения, поворачивался и уходил к друзьям», где вёл приятные беседы «о кино, о спорте, об актуальных проблемах жизни» или с увлечением играл в карты; пили вино. Когда считал, что родители «далеко зашли в своих претензиях», не возвращался домой и ночевал у приятельницы.

Иногда появлялся на занятиях, лекции усваивал, хотя и не занимался, «жил старыми запасами». Перед сессией встал вопрос об отчислении, тогда принялся за занятия, месяц упорно работал, сдал экзамены на «4» и «5» и был оставлен в институте.

Однако такое напряжение вызвало отвращение к занятиям; полагал, что имеет право отдохнуть, рассеяться: перестал ходить на лекции, всё больше влекло к спиртным напиткам, все вечера проводил с приятелями в ресторанах. Деньги брал из дома; если это не удавалось, то уносил вещи и продавал их. Усилилась раздражительность; друзья стали говорить ему, что он «ненормальный»; мог затеять драку безо всякого повода; был очень несдержан и возбудим. Не разрешал родителям делать ему замечания; отношения с ними стали враждебными. После очередной ссоры несколько дней не жил дома, находился у приятельницы. Иногда выпивал, почти не спал по ночам. Когда вернулся домой, родители уговорили его обратиться к психиатру, отвели к врачу и поместили в психиатрическую больницу.

Психический статус. В отделении общается с недисциплинированными больными, режим не соблюдает, шумит в часы отдыха, на замечания персонала отвечает грубостью. В беседе с врачом держится развязно, склонен к рисовке, позёрству, но однообразен; мимика маловыразительная. Даёт краткие ответы, старается скрыть своё поведение дома, в разговоре слегка касается отрицательных черт своего характера, поступков, объясняет их необходимостью, тут же говорит, что они несвойственны его натуре. Подчёркивает, что с друзьями он спокоен, не груб, приветлив, пользуется уважением и вниманием. Заявляет, что родители в силу занятости или «отсталости» не понимают его, не интересуются его духовной жизнью и озабочены тем, чтобы навязать ему свою волю и заставить учиться, «не видя ни отдыха, ни просвета». Поясняет, что ссоры в семье происходили потому, что родители его угнетали, и он был вынужден уходить из дома. Заявляет, что родные стали для него чужими. Убеждён, что психически здоров, сможет закончить институт, работать «творчески». Уверен в своих способностях, однако сейчас его беспокоит ухудшение в последнее время зрительной памяти, что затрудняет восприятие окружающего. Просит обратить внимание врача на это расстройство; боится за его последствия. Заявляет, что в психиатрическую больницу пришёл только потому, что его «слёзно умолили»; согласился побыть здесь только месяц на «контрусловии»; родители должны выполнить его требования. Колебания настроения отрицает: ему вообще не свойственна подавленность, раскаяние и самоупрёки. Обычно его настроение зависит от окружения; раздражаться он может только на замечания родителей.

Пребыванием в больнице не тяготится. Если находится один, то бездеятелен, незаметен. В другие дни раздражителен, всеми недоволен, угрюм, хотя говорит, что у него хорошее настроение и его никто не беспокоит. Интерес к чему-либо не проявляет, читает мало, чаще просматривает страницы с иллюстрациями.

Отклонений со стороны соматической сферы нет.

— Здравствуйте, как относитесь к пребыванию в больнице!

— В той степени, в какой в больнице может нравиться больному, эта больница мне нравится.

— Условия нормальные, жаловаться не на что.

— Вы нуждаетесь в лечении!

— Сказать откровенно — я считаю, что это не нужно мне.

timpa.ru