Шизофрения в искусстве

Шизофрения в цифровом искусстве: ван гоги XXI века

Цифровое искусство — субстанция тонкая, почти неощутимая, и потому в высшей степени спорная. Мы настолько привыкли к компьютеру как к практическому инструменту — своего рода лопате, которой только и можно, что копать — что с большой неохотой выслушиваем претензии фантазёров, пытающихся использовать цифровую технику для создания, так сказать, арт-произведений. Плюс, интуиция требует осторожности — чтобы, воспользовавшись нашим невежеством, нас не надули, не выдали за искусство какую-нибудь пустышку, дешёвку (будто бы оно — искусство — может быть чётко определено!). Вот почему грубо «в штыки» встречают художников новой волны вроде Майка Голембевски, пробующих себя в сканировании пространства-времени (см. «ЦифрА: колыбель искусства» и особенно комментарии к ней).

Но Голембевски и его последователи по крайней мере сами определяют свои творения как принадлежащие к художественному жанру, облегчая нам задачу. Мы не мнёмся в нерешительности, увидев их «картины», мы знаем, что авторы претендуют на статус художников, а нам остаётся только решить, насколько это справедливо. Однако цифра куда многообразнее кисти и, бывает, подкидывает случаи потрудней. Таков Терри Девис и его TempleOS.

Чтобы не мучить вас лишними описаниями, рекомендую сразу перейти на официальную страничку этого проекта и посмотреть «презентацию» — если хаотичный набор слайдов и подсказок можно презентацией назвать. Вы увидите невообразимую мешанину идей и сырого машинного кода. TempleOS — операционная система для компьютеров семейства IBM PC, условно напоминающая программные продукты 80-х годов прошлого века. Здесь грубый шрифт, разбавленный псевдографикой, создаёт подобие оконного интерфейса, но разделение на зоны нисколько не помогает в понимании происходящего. Специальные термины и шестнадцатеричная математика льются потоками на несчастного пользователя. Нервно мигающие заголовки и каталоги с библейскими названиями перемешаны с библейскими же цитатами, символикой, текстами на C и Ассемблере, примитивными играми. И всё это скроллится, перемигивается, летает перед глазами, заставляя оторопело пялиться в монитор: кто, для чего это написал?

Первое желание — считать это даже не шуткой, а творением сумасшедшего. Что ж, так оно на самом деле и есть: Девис — айтишник-шизофреник со стажем, а TempleOS — фетиш, на который он потратил минимум десять лет труда.

Да, формально, TempleOS — операционная система. 64-разрядная, многозадачная, свободная (open source) и прочая и прочая: Терри описывает её чрезвычайно подробно, не скупясь на технические детали. Но в её спецификациях имеются некоторые принципиальные нюансы, которые заставят любого нормального айтишника застыть в изумлении. Сетевой функциональности нет и не будет, графика ограничена режимом 640х480 при 16 цветах, длина кода — сотней тысяч байт (впрочем, последнее требование Девис уже отменил) и так далее и тому подобное. Откуда это, для чего? Ответ простой: Терри создавал не продукт для массового рынка, а инструмент для общения с богом. Церковь, если угодно. Средство, с помощью которого каждый желающий может выйти с всевышним на прямую связь. И не подумайте, что он шутит.

Терри остался атеистом, но парадоксальным образом этот факт не мешает ему верить, что Бог существует и более того, пытается говорить с нами. Указующим перстом может служить любой генератор случайных чисел, от монетки в руках до компьютерного таймера. Так, собственно, и построена TempleOS: она напичкана функциями и приложениями, извлекающими случайные цитаты, рисующими случайные узоры — которые предлагается рассматривать как изъявление воли господней. Терри верит, что крупный бизнес или энтузиасты однажды помогут ему дописать главный труд его жизни и возвысят до небес как саму операционную систему, так и его имя. Публика, впрочем, давно уже смотрит на него как на законченного сумасшедшего: если десять лет назад про его потуги на поприще системостроения ещё кто-то писал, теперь никто и не пытается. Поделом: практической пользы от TempleOS никакой. Но что если рассматривать этот проект не как продукт, а как произведение искусства?

Гениальность — родная сестра безумию: это подтверждает наука (картина активности головного мозга у творческих натур схожа с наблюдаемой у шизофреников), с этим согласны сами гении (восславленный Голливудом Джон Нэш уверен, что великие математики страдают от симптомов, родственных шизофрении), а история знает немало великих шизофреников в науке и особенно в искусстве (будет время — полюбопытствуйте коллекцией Ганса Принцхорна). Одних болезнь сломала, другие научились жить с ней и даже отразили переживания в своих работах. Филип Дик имел такой опыт, писал о нём и, благодаря ему, считал сверхъестественное реальным. Художник Адольф Вюльфли, творя в больничной палате, за полвека предвосхитил гениальные находки экспериментаторов поп-арта вроде Уорхола. Винсент ван Гог, начав с просто хорошего повторения реальности, под влиянием болезни ушёл в искажённую, пляшущую, цветную фантазию, которая, собственно, его и прославила.

Мы называем этих людей гениями, но — почему? Ведь не каждый рассмотрит гениальность в работах того же ван Гога! Но мы доверяем мнению знатоков, экспертов — изучающих живопись и способных объяснить нам, что выделяет гения из толпы бумагомарак. Однако применительно к труду Терри Девиса в роли эксперта с полным правом можем выступить мы сами — потому что понятие цифрового искусства ещё не сложилось, не устоялось, и нет ни критериев, ни образцов, на которые можно равняться, с которыми сравнивать.

Тот, кто программировал сам, с ходу узнает в работе Девиса типичные элементы: «окна», заголовки, детали интерфейса и пр. Они выглядят искажёнными на фоне общепринятых стандартов, устаревшими, непрактичными. Но не таковы ли, например, и полотна ван Гога? Искусство — отражение реальности, и с этой точки зрения TempleOS без сомнения является произведением искусства. Достойным занять место в музеях и галереях рядом с CP/M и MS-DOS, BASIC и VisiCalc, контроллером дисковода Apple II и мультимедийными конструкциями Ричарда Джеймса. Многие из них отжили своё, бесполезны, но везде мы можем насладиться ходом мысли, элегантностью решения, производимым эффектом.

Да, неподготовленный, непосвящённый человек — не поймёт. Но и в обычной картинной галерее почувствует себя своим сразу не каждый: зайдите, вспомните, удивитесь, насколько больше видят в тех же полотнах искусствоведы.

Так что если и к работе Терри Девиса нельзя подходить с привычной меркой? Не пытаться использовать: попробовать насладиться!

knoppix.ru

10 декабря 2014

Но Голембевски и его последователи по крайней мере сами определяют свои творения как принадлежащие к художественному жанру, облегчая нам задачу. Мы не мнёмся в нерешительности, увидев их «картины», мы знаем, что авторы претендуют на статус художников, а нам остаётся только решить, насколько это справедливо. Однако цифра куда многообразнее кисти и, бывает, подкидывает случаи потрудней. Таков Терри Девис и его TempleOS.

TempleOS.

Если верить Девису, в конце 90-х, когда болезнь ещё не зашла слишком далеко, он пытался зарабатывать продажей аппарата для быстрого 3D-прототипирования собственной конструкции.

История Терри Девиса столь же удивительна, сколь и печальна (есть подробная биография, составленная на основе заочного интервью). С вычислительной техникой он познакомился ещё школьником, начав с 8-битных машин вроде Apple II и Commodore 64. Программист с детства, он вырос атеистом и до сих пор считает сознание программой, а мозг компьютером. Получил высшее техническое образование, работал на крупного софтверного разработчика (кстати, специализировался на операционных системах), мечтал получить работу в «оборонке», писать софт для космоса. В общем вплоть до 1996-го года был талантливым, любящим своё дело компьютерщиком. А потом вдруг жизнь покатилась под откос: его будто бы начали преследовать какие-то люди, он бросил работу и сбежал из дома, в тяжёлом состоянии попал в клинику для душевнобольных, вышел, попал в больницу снова… Короче говоря, кончилось тем, что с диагнозом «шизофрения» он вернулся под опеку родителей и, дважды в год прерываясь на лечение, посвятил себя программированию.

Терри остался атеистом, но парадоксальным образом этот факт не мешает ему верить, что Бог существует и более того, пытается говорить с нами. Указующим перстом может служить любой генератор случайных чисел, от монетки в руках до компьютерного таймера. Так, собственно, и построена TempleOS: она напичкана функциями и приложениями, извлекающими случайные цитаты, рисующими случайные узоры — которые предлагается рассматривать как изъявление воли господней. Терри верит, что крупный бизнес или энтузиасты однажды помогут ему дописать главный труд его жизни и возвысят до небес как саму операционную систему, так и его имя. Публика, впрочем, давно уже смотрит на него как на законченного сумасшедшего: если десять лет назад про его потуги на поприще системостроения ещё кто-то писал, теперь никто и не пытается. Поделом: практической пользы от TempleOS никакой. Но что если рассматривать этот проект не как продукт, но как произведение искусства?

Тот, кто программировал сам, с ходу узнает в работе Девиса знакомые элементы: «окна», заголовки, детали интерфейса и пр. Они выглядят искажёнными на фоне общепринятых стандартов, устаревшими, непрактичными. Но не таковы ли, например, и полотна ван Гога? Искусство — отражение реальности, и с этой точки зрения TempleOS без сомнения является произведением искусства. Достойным занять место в музеях и галереях рядом с CP/M и MS-DOS, BASIC и VisiCalc, контроллером дисковода Apple II и мультимедийными конструкциями Ричарда Джеймса. Многие из них отжили своё, бесполезны, но везде мы можем насладиться ходом мысли, элегантностью решения, производимым эффектом.

Так что если и к работе Терри Девиса нельзя подходить с привычной меркой? Не пытаться использовать: попробовать насладиться!

www.computerra.ru

Шизофрения в искусстве

Мартин Рамирес – американский художник-самоучка мексиканского происхождения, один из наиболее известных представителей Art Brut.

Мартин Рамирес (1895–1963) родился и вырос в мексиканском городе Лос Альтос де Халиско (Los Altos de Jalisco). Там у него был небольшой участок земли и лошади. Он был женат и у него было четверо детей – три дочери и сын.

В результате осложнения политической обстановки в Мексике, в 1925 году он был вынужден перебраться в США в поисках работы, которая позволила бы ему содержать жену и детей, оставшихся дома.

Там он нашел работу на железной дороге и на приисках. Однако в результате экономических потрясений Великой депрессии в 1931 году он остался без работы и жилья.

Не говорящий по-английски и пребывающий в смятении, он был арестован полицией и отправлен в психиатрическую больницу Stockton State Hospital, где ему поставили диагноз «кататоническая шизофрения».

Вторую половину своей жизни Рамирес провел в различных психиатрических больницах штата Калифорния. На протяжении последующих 32 лет Рамирес практически не разговаривал. Рисовать он начал в середине 30-х.

В 1948 году его перевели в больницу DeWitt State Hospital. В начале 50-х работы Рамиреса увидел Тармо Пасто (Tarmo Pasto) — специалист, читавший лекции по психологии и искусству в университете Сакраменто (Sacramento State University).

Пасто оценил художественный талант Рамиреса и не только сделал его объектом своего исследования о связи психического расстройства и творчества, но и стал снабжать его материалами, коллекционировать его рисунки и организовывать публичные выставки его работ.

«Многие из его картин выбрасывались в мусорные баки», — говорит 79-летний James Durfee, которому поручили отвечать за опеку. «Ни один из нас не видел ценности в его картинах». Репутация Рамиреса, как художника, подверглась переоценке в последние несколько лет: стоимость его работ на аукционе достигла сотен тысяч долларов. Началась настоящая борьба за его произведения, сотни из которых художник в свое время просто отдал госпиталю.

После главной ретроспективы его работ в Нью-Йорке в прошлом году рецензент «Нью-Йорк Таймс» объявил, что Мартин Рамирес был не только творцом искусства «аутсайдеров», создающий живописные произведения вне господствующей художественной тенденции — он был «одним из самых великих художников 20-го столетия».

pikabu.ru

Шизофрения или высокое искусство? (12 фото)

Штеффен родился в Чикаго в 1927 году, старший из 8 детей. В конце 40 он поступил в Технологический институт – история, рисунок, фотография. Его религиозное воспитание столкнулось с преподаваемой более жесткой агностической философией, и похоже, получился внутренний конфликт.

Примерно через год он восстал против этой философии, зажег в аудитории стопку своих курсовых и угрожал убить себя. Его выгнали, и Чарльз впал в глубокую депрессию.

В результате психиатрическая больница стала единственным вариантом, и она сразу превратилась из варианта в реальность, да… На 15 лет жизни.

Именно там он начал рисовать, но его сложно протекающая болезнь исключала ранний выход из больницы.

И в минуты покоя и просветления он рисовал.

Рисунки в графите и цветными карандашами на больших листах оберточной бумаги — уникальные и обладающие вневременным качеством; они напоминают идиосинкразические схемы, где смешались с подсолнухами распятия и фигуры, наводящие на размышления.

Они часто бывают прозрачными, как будто нервные клетки и волокна выставлены на всеобщее обозрение, и в окружении ореола серого света; тела и цветы часто сливаются друг с другом.

Рисунок из биоморфной обнаженной «девушки по соседству» в потустороннем пейзаже сопровождается текстом, который гласит: «Я хорошо спал прошлой ночью, съел завтрак и работал над этим наброском, и были фруктовые кольца на завтрак»….

После выхода из больницы Штеффен жил со своей семьей. Когда его мать умерла, а дом был продан, он переехал в дом престарелых в Чикаго, где и умер, в возрасте шестидесяти восьми лет, в 1995 году.

«В каком аду жизни я жил, я извиняюсь за все это . Боже, помоги мне в те несколько лет, что у меня остались,» написал Штеффен к концу своей жизни.

Он понятия не имел, что его работы переживут его и будут широко выставляться.

К счастью, перед смертью он завещал рисунки, созданные в период с 1989 по 1995 год племяннику, который проявлял интерес к его работе, и с гордостью, которой эти труды заслуживают, он выставляет их в галереях Аутсайдерского искусства по всему миру.

m.fishki.net

Искусство или шизофрения?

Не пугайтесь громкого заголовка. Это всего лишь мои мысли во время того действа, о котором я сейчас расскажу.

Я далека от современного искусства. Зачастую я просто не в силах понять, что же мне пытаются донести через все эти формы. Это касается и театра. Я люблю «классический» театр. Я взяла это слово в кавычки, потому что едва ли кто-то может точно сказать, что такое классический театр. Лично для меня это тот театр, в которому я привыкла. Это спектакли, лишенные современной обработки, спектакли по мотивам каких-либо произведений, чтобы была возможность наслаждаться и сравнивать. Возможно, простота — не самая лучшая вещь для искусства, но это лишь мои ожидания от театральных постановок. Поэтому решение посетить некий перформанс было тщательно взвешено. Я несколько раз бросала эту идею, но все–таки решилась и взяла билет на Midea (Проект Театра на Спасской). Скажу еще лишь о том, что реклама данного мероприятия давала большие ожидания. Я боялась того, что перформанс не оправдает тех надежд, которые на него были возложены. Но о том, что вышло я расскажу позже.

Для меня постановка началась еще до входа в зрительный зал, когда я, миновав гардеробы, поднялась на второй этаж. Люди с камерами бегали и что-то снимали, другие люди стояли группами и о чем-то переговаривались, отчего создавалось впечатление какого-то светского мероприятия, которое должно перевернуть весь наш маленький мир. И у меня, к счастью, был билет. В углу стояла инсталляция с различными экранами, а из колонок доносилась очень красивая музыка, от которой у меня по спине бегали мурашки. Я отчетливо слышала помехи у себя в ушах и мне казалось, что я схожу с ума. Но в 17 часов зрители заняли свои места. И тут началось…

Странные слова, доносящиеся из динамиков телефонов, строчки на экране, которые КРИЧАТ о том, что было когда-то (хотя эти строчки были даны в немного современной трактовке, что вызвало смех в зале), шумы… И вот первая мысль — искусство или шизофрения? Мне казалось, что все просто спятили. И режиссер, и зрители, и актеры… И я тоже спятила. Жадно вслушиваясь, вчитываясь, я пыталась понять, что происходит, что мне хотят донести. А еще мне хотелось знать — это во сне или наяву.

Первая мини-часть закончилась резко, переходя в монолог-крик о современном искусстве. И этот монолог полностью повторял мысли, которые были в тот момент у меня в голове. А дальше были еще монологи, еще крики… Люди КРИЧАЛИ о том, что было. Люди КРИЧАЛИ о том, что происходит сегодня. Люди КРИЧАЛИ о том, что будет.

В какой-то момент на экран вывели слово «ВЕСНА«, а актриса на сцене начала перечислять названия цветов. И я почувствовала запах цветов и травы. И до сих пор не могу точно сказать, что это было — правда или обман.

Присутствуя на обсуждении, я слышала множество мнений о форме и содержании, о смелости и трусости. Я слушала чужое мнение, чтобы потом составить свое. Во-первых, я должна отметить, что подобные формы не даются с первого раза. Нужно чаще посещать перформансы, чаще вслушиваться в обсуждения, чаще думать и составлять свое мнение. Во-вторых, должна сказать, что меня пробирало до костей, сковывало страхом, когда поднимались знакомые темы, о которых я и сама часто размышляю в суете дел. Мне было страшно услышать об этом со сцены. Мне было неловко, что об этом кто-то вообще говорит. Но это было СИЛЬНО, ГРОМКО, СМЕЛО. Благодарю за смелость. Благодарю за честность. В-третьих, я не смогла распознать свои эмоции сразу после перформанса. Меня спрашивали: «Ну как?» Я отвечала: «Нужно осмыслить». И я осмысливала. Я думала. Я взвешивала. Во мне родились новые мысли и новые чувства. Я словно стала чуть старше, вдумываясь и вслушиваясь.

Я до сих пор не слишком понимаю, как оценивать увиденное. Хочу лишь поблагодарить всех, кто принимал участие в организации данного спектакля-перформанса-шоу-эксперимента. Даже на последних рядах я смогла услышать, увидеть, ощутить и подумать. А это важно.

Хочу сказать, что я не претендую на объективность. Это всего лишь мысли и чувства. То, что родилось во время постановки и после нее. Я не прощаюсь с театром. И, возможно, очень скоро я вновь смогу насладиться его атмосферой. А пока я вновь погружаюсь в свою жизнь, но уже с новой энергией, с новыми мыслями, с новыми чувствами…

syg.ma