Социальный психоз у

Социальный психоз у

Коллективное бессознательное живет своей собственной жизнью, и время от времени в нем обязательно возникают групповые фантазии, которые должны тем или иным способом удовлетворяться и тем самым гаситься. Толпе нужно предлагать отводные каналы для стока напряжения. Это всегда использовали правители. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги Ллойда де Моса «Психоистория».

Речь идет о президентстве Джимми Картера и обстоятельствах, при которых в американском обществе развилась странная групповая фантазия на грани массового психоза. Для разрядки этого психоза понадобилось искать врага. И его нашли. Врагом тогда (как и сегодня) оказался Иран. Впрочем, параллелей с сегодняшним днем в этом тексте можно увидеть еще множество. Читатель, наверняка, сумеет узнать многое из того, что видит сегодня в России.

Когда я в начале президентского срока Джимми Картера впервые предложил четырехстадийную модель исторических групповых фантазий * (см. Приложение, — ред.), я сделал серию предсказаний относительно будущих событий, которые должны были произойти, если теория верна.

Вот эти предсказания:

1. В 1979 г. доверие американцев к Картеру потерпит крах.
2. Этот коллапс будет сопровождаться мощной групповой фантазийной символикой распада, удушения и смерти как Картера, так и нации.
3. В конце 1979 г. нация потребует у Картера найти способ «унизить другого», на которого можно было бы спроецировать национальный гнев.
4. Этот новый враг, вероятно, будет обнаружен на Ближнем Востоке.
5. Поощряемый к тому, чтобы «стать жестким» с этим врагом, Картер ответит военной акцией, которая, вероятно, приведет к войне.

В остальной части главы я продемонстрирую, что первые четыре предсказания подтвердились, и так называемый Иранский кризис в действительности был хорошо обоснованным решением стадии «коллапса», а пятое предсказание частично подтвердилось, а частично нет, поскольку военная акция Америки в Иране оказалась «неудачной» и не привела к войне.

Стадия коллапса групповой фантазии Картера

Стадия коллапса президентского срока Джимми Картера началась в 1979 г. Америка, самая богатая и свободная нация в истории, находящаяся на пике процветания, с самым высоким за всю свою историю валовым национальным продуктом и самым низким числом людей за чертой бедности, впервые за последние несколько десятков лет не страдающая от войн и внутренних раздоров, начала разделять групповую фантазию полного краха своего могущества.

За коротким всплеском доверия к Картеру после успешных мирных переговоров по Ближнему Востоку в Кэмп-Дэвиде последовало быстрое падение доверия к нему американцев в течение первых восьми месяцев года. Результаты опроса мнения, проведенного в апреле журналом «Тайм» для выяснения «состояния нации», были озаглавлены «Есть причины для тревоги»; на пресс-конференциях репортеры стали спрашивать Картера, почему он «проявляет такую слабость и немощность»; Джордж Уилл в «Ньюсуик» заявил, что теперь Картер «движется по пути краха, по мере того, как Америка все быстрее идет к упадку»; «Вашингтон Стар» дал одной из статей заголовок «Скатывание к мировому бессилию»; «Нью-Йорк Таймс» однажды поместил сразу две статьи: в первой от Картера требовали, чтобы он отказался от должности как «самый слабый и некомпетентный президент после Мартина Ван Бурена», а вторая была написана психиатром, утверждавшим, что Картер нуждается в психиатрическом лечении; а в опросе национального масштаба, где надо было определить «самого выдающегося по своей некомпетентности» президента в истории Америки, все выбирали Картера. Все чаще слышались сомнения в психическом здоровье Картера; однажды, когда Картер просто отложил речь, которую должен был произнести перед прессой, «оставшаяся без объяснения отмена заставила всех предполагать, что Картер сошел с ума», и его пресс-секретарю пришлось заверить репортеров, что «Картер здоров, находится при исполнении обязанностей и знает, что делает».

Карикатуры этого периода изображают Картера падающим, распадающимся или умирающим, выражая одновременно и наши пожелания ему, и чувства, которые мы разделяли в отношении самих себя, ведь в конце концов именно американский народ разделял групповую фантазию краха и распада. Но вскоре групповой гнев по поводу потерпевшего неудачу слабого лидера, который позволяет себя душить, начал проявляться в карикатурах с плацентарными осьминогами, удушающими Картера или нас самих — карикатуры стали кишеть удушающими нас осьминогами, которые олицетворяли ОПЕК, инфляцию, бюрократизм в правительстве — и все они перекрывали нам кислород. Желания смерти плацентарного лидера усиливались, про Картера стали говорить, что он «последний раз фигурирует в политике», что он «в числе политических «ходячих мертвецов» и «политически себя похоронил», а одна из крупнейших газет даже поместила на первой странице интервью с одним из рабочих лидеров:

— Может ли президент как-нибудь вернуть себе престиж в ваших глазах?
— Да, есть один способ.
— Какой же?
— Умереть.

Поскольку Америка воображала себя зависимой от своего лидера как от источника жизненных сил и желала его смерти одновременно, то возникало сильнейшее противоречие, из-за которого летом 1979 г. у людей появилось ощущение надвигающегося сумасшествия. В статье под заголовком «Летнее сумасшествие» Джеймс Рестон объявил о «Нервном срыве в Вашингтоне», еще несколько журналов украсили обложки заголовками «Летнее сумасшествие», а Розалин Картер отправилась в турне по стране с выступлениями, целью которых, согласно одной газете, было «защитить психическое… здоровье своего мужа».

Столкнувшись с групповым помешательством на почве ощущений краха, осквернения и распада, Картер сделал то, что и должен делать в таких случаях любой плацентарный лидер: он удалился «на вершину горы», в храм видений (Кэмп-Дэвид), чтобы посовещаться с богами о том, как прекратить осквернение. Он сам был таким оскверненным, таким табу — подобно менструирующей женщине, таким опасным, что подлежал изоляции. В течение двух недель к нему на гору тянулась процессия советников и других посетителей, а когда он спустился вниз, то объявил о своем открытии: мы проходим через «кризис доверия, который поразил нашу национальную волю в самое сердце и душу и угрожает разрушением социального и политического устройства Америки».

Диагноз был безупречно точен: «национальное сердце» действительно было поражено и умирало. Но какое жертвоприношение могло удовлетворить чудовищную оскверняющую Ядовитую Плаценту? Сначала Картер попытался предпринять, по выражению «Тайм», небольшое «кровопускание… очищение храма… На прошлой неделе, через три дня после своей медитации в Кэмп-Дэвиде, Джимми Картер прибег к чистке, настолько же полной и кровавой, как и все подобные чистки в новейшей истории президентов — к перевороту, когда за 24 часа почти половина кабинета ушла в отставку». Но боги, то есть народ, отклонили кровавую жертву, признав ее недостаточной; было сказано, что это «все равно, что переставлять стулья на «Титанике». Корабль государства продолжал тонуть в оскверненных водах, и рейтинг Картера опустился до самого низкого показателя, который когда-либо выпадал на долю американских президентов. Что было делать?

Следует помнить: на определенной стадии любая группа и любой лидер понимают, что, отыскав внешнего врага и направив против него обвинения, можно ослабить ощущение оскверненности и слабости группы и добиться сплочения группы. Несмотря на искренние предвыборные обещания Картера, что Америка больше не будет полагаться на военное решение своих проблем, несмотря на назначение государственным секретарем противника войн Сайруса Вэнса, Картер все же признал, что в дальнейшем от него могут потребовать «повести себя жестко» с тем или иным врагом, тем, что назначил своим советником по иностранным делам Збигнева Бжезинского, хорошо известного ястреба, который, согласно высказыванию одного из советников Белого дома в «Ньюсуик», прекрасно знал, как выйти из кризиса доверия к Картеру: «На встрече с деятелями конгресса в прошлом году он [Бжезинский] согласился с замечанием… что «небольшая война» пошла бы на пользу в качестве доказательства жесткости президента».

Вот почему осенью 1979 г. Бжезинский и Картер неожиданно обнаружили на Кубе русские войска. Это вызвало бурю яростных протестов и призывы к действию в конгрессе, а Картер объявил о новом «Кубинском кризисе», попросив нацию «сохранять спокойствие» и заявив: «Сохранение статус-кво меня не удовлетворит». Однако обстрела русских за этим не последовало, и вскоре стало ясно, что жертвенного козла отпущения в этот момент на Кубе нет, поэтому «поиск объекта для унижения» продолжился.

Групповой психотический инсайт: принесение в жертву заложников в Иране

Внешняя политика той или иной нации проводится прежде всего для того, чтобы иметь по всему миру достаточное количество горячих точек, и чтобы лидер мог найти жертвенный кризис на чужой земле, когда нация испытает в этом потребность. Хотя осенью 1979 г. под рукой не было по-настоящему полезного врага, который сумел бы сыграть роль звероподобной Ядовитой Плаценты, все же одна точка была очень даже горячей в течение предыдущих месяцев и могла дать необходимый «групповой психотический инсайт», выступив в роли унижающего врага, повинного в том, что Америка испытывает чувства оскверненности и удушения: Иран.

С начала года иранские революционеры захватывали в Тегеране американцев, срывали американские флаги и скандировали: «Смерть американцам» на массовых митингах, причем митингующие периодически нападали на американские сооружения и персонал. Несмотря на постоянные просьбы американцев в Иране переместить сотрудников и оборудование в безопасное место, усилить охрану (что дало эффект в Афганистане) и принять другие меры предосторожности на случай нападений революционеров, несмотря на недвусмысленные предупреждения со стороны американских военных о возможности инцидентов (один американский генерал спросил: «Сколько же еще американцев должно погибнуть, прежде чем мы что-нибудь предпримем?»), Вашингтон отказывался от любых действий, кроме одного. Этой единственной мерой доказывалась символичность и жертвенная природа отказа обеспечить американцам защиту. После того как 100 тысяч иранцев 25 мая атаковали огороженную американскую территорию и сорвали американский флаг, были быстро приняты меры по защите флага: флагшток смазали топленым салом, а в 20 футах от верхушки сделали преграду, чтобы отбить охоту карабкаться за флагом. Неосознанное послание ясно говорило: защитив плацентарный флаг, защитим «национальную честь», пожертвуем сотрудниками.

Однако иранцы не получили достаточно ясного послания, чтобы приступить к решительным действиям. Стало очевидно: чтобы священное жертвоприношение удалось, американское руководство должно предпринять некие открытые шаги. В течение нескольких месяцев под рукой была возможность явной провокации: изгнанный шах Ирана просил допуска в США. Несмотря на усилия Генри Киссинджера, Давида Рокфеллера и других «спасти нашу национальную честь» и впустить шаха в страну, от советников США и от ЦРУ поступали сообщения, в которых решительно заявлялось: «Если шаха примут Соединенные Штаты, американское посольство будет захвачено, и возникнет угроза жизням американцев». Снова и снова толпы атаковали американское посольство, и его сотрудники просили о существенном усилении охраны, но каждый раз им отказывали. В августе, когда группа Бжезинского, настаивавшая на принятии шаха, стала завоевывать все новых сторонников, из Ирана в Вашингтон пришло секретное сообщение: «Угроза захвата заложников в Тегеране остается. Не следует делать какие-либо шаги по принятию шаха в страну, пока мы не получим и не испробуем более эффективную военную охрану для посольства». Однако существенного усиления охраны или вывоза сотрудников за этим не последовало. Жертвоприношение было подготовлено: если на американское посольство нападут, а американцев убьют, Америка обретет звероподобного врага, и кризис решится путем военного вторжения.

Оставалось решить одно затруднение: и Картер, и Лэнс упорно противились принятию шаха в страну. Однажды в конце лета, когда Бжезинский и Мондейл давили на Картера, чтобы добиться принятия шаха. Картер взорвался: «Сплошной шах! (Слово «сплошной» Картер употребил, предсказывая события.) Я не собираюсь распахивать перед ним двери, пока он имеет в распоряжении другие места, где может чувствовать себя в безопасности». Это сопротивление Картера групповой фантазии, требовавшей от него «стать жестким» и «спасти национальную честь», впустив шаха в страну, происходило от силы его личности и от решимости не допустить, чтобы Америка ввязалась в войну по пустяковым причинам. Сила личности Картера — вот что я недооценил, делая последнее из пяти предсказаний: из-за отрывочности нашей информации о его детстве и личности я предположил, что на тревоги стадии коллапса он отреагирует скорее как Линдон Джонсон или Ричард Никсон, а не как Дуайт Эйзенхауэр. Вдобавок мне следовало ввести количественно измеряемый «индекс гнева», относительный показатель уровня насилия, содержащегося в групповой фантазии на стадии коллапса, с которым можно было бы точнее прогнозировать силу давления в сторону насильственных действий. Но как бы то ни было, Картер остался сильным (за что и получил название «слабого») и продолжал отказывать в принятии шаха.

Однако в Белый дом по-прежнему лился поток изъявлений народной воли со всей Америки: «Стань жестким, найди нам врага, мы изнемогаем от удушья, мы изнемогаем от ненависти к тебе!» У окружения Картера не было выбора: им приходилось лгать ему, чтобы добиться его согласия. Несмотря на консультации сотрудников Картера с врачами, где те настойчиво заявляли, что непосредственной угрозы здоровью шаха нет, что его болезнь можно легко вылечить в другом месте, Картеру говорили, что шах «на волосок от смерти» и нуждается в лечении, которое могут предложить только в Нью-Йорке. По сообщению одного из присутствовавших при разговоре. Картер спросил:

«Когда иранцы возьмут в заложники наших людей в Тегеране, что вы мне тогда будете советовать?», а по словам другого, сказал, что мы «вероятно, столкнемся с ситуацией, когда американцев захватит группа фанатиков». И все же, несмотря на эту явную опасность, Картер согласился принять шаха в страну. Это сопровождалось одним решающим обстоятельством, одним очень важным упущением, которое явно было главной уступкой Картера групповой фантазии: американцы в Тегеране должны были оставаться без защиты. Как сказал один репортер «Нью-Йорк Тайме»: «Вопросом, который, как ни странно, ни разу серьезно не рассматривался, была эвакуация сотрудников посольства перед принятием шаха в страну». На следующий день шах имел наглость приехать в Нью-Йорк, а еще через девять дней, в точности, как все и предсказывали, иранские революционеры взяли американцев в заложники.

ФC 4 * — стадия «переворота»: Иранский «кризис»

Как должно быть ясно теперь, так называемый «Иранский кризис» был на самом деле вовсе не внешним кризисом, а долгожданным и тщательно спланированным решением возникшего ранее настоящего кризиса, связанного с коллапсом групповой фантазии. Теперь гнев против Картера отщепился и спроецировался на аятоллу Хомейни и на глумливые толпы демонстрантов, которые, найдя решение стадии коллапса своей собственной революционной групповой фантазии, были счастливы внести вклад в унижение Америки, выставляя перед телекамерами связанных заложников и символически вешая портрет Картера. Из американской прессы моментально исчезла вся символика «коллапса». По замечанию «Нью-Йоркера», «рейтинг президента Картера… во время кризиса возрос вдвое. Внезапный взрыв привязанности народа к своей стране, похоже, распространился и на президента страны». Благодаря отщеплению образа Ядовитой Плаценты Картер превратился теперь в Борющийся Плод, представителя американцев в борьбе со звероподобным унижающим врагом. Вся Америка спроецировала личный гнев на групповое иллюзорное решение.

Когда я спрашивал свыше 800 человек, которые присутствовали на нескольких моих выступлениях в первую неделю кризиса, как они себя чувствуют, большинство отвечало: «Чувствуем себя хорошо… мы чувствуем свою сплоченность… хватит нам ото всех терпеть притеснения… как хорошо снова быть американцем… моя личная жизнь и неприятности мне уже не кажутся столь уж важными». Нация перешла в четвертую стадию — «переворота», когда предназначение лидера – унизить врага. Бывший президент Форд назвал Иран «самым серьезным кризисом из всех, с которыми сталкивались Соединенные Штаты после второй мировой войны», а на улицы вышли десятитысячные толпы, чтобы излить свой гнев, сжигая иранские флаги, оскорбляя иранских студентов, обучавшихся в американских колледжах, швыряя камни в окна местных арабских булочных, неся портреты актера Джона Вэйна «как символ полного сил национализма» и выкрикивая: «Отправим морскую пехоту» и «Разделаемся с аятоллой!»

Америка снова чувствовала себя хорошо. Один обозреватель сказал об этом напрямик. В своей статье «Почему аятолла заслужил нашу благодарность» он объясняет: «Аятолла и тот уличный сброд, который считается правительством в этом отсталом, хаотическом государстве, оказали нашей стране чертовскую услугу. Я уже не говорю, что Джимми Картеру практически гарантировано переизбрание. Вклад Ирана заключается в том, что Соединенные Штаты получили толчок в сторону возрождения национальной гордости и единства, которые мы боялись утратить».

Даже когда Россия вторглась в Афганистан, это не подорвало уверенности американцев в собственных силах. Картер, говоривший, что действия русских создают «величайшую угрозу для мира со времени второй мировой воины», мог запросто пойти на обострение отношений, начать «новую холодную войну» и пригрозить использованием «военной силы» в Персидском заливе, как будто раньше он не обещал воздерживаться от военного решения конфликтов. Иллюзорное решение вернуло миру утраченный смысл. В начале 1980 г. нация пребывала в настроении спокойной гордости:

«Что представляет собой сейчас Вашингтон? Это потрясающе. Начнем с президента Картера. Повсюду кризис… Он выглядит спокойным. Он приглашает небольшие группы репортеров и отвечает на их неофициальные вопросы с такой невозмутимой прямотой, что те, несмотря ни на что, чувствуют себя под защитой… Картер — впечатляющая фигура… Картер выглядит спокойным…»

В первые месяцы 1980 г. неосознанным стремлением американской политики было удержать заложников в плену, даже спровоцировать их смерть в качестве очистительной жертвы и наказания за наш гнев. По пути в различные военные госпитали шаха официально эскортировали самолеты воздушных сил, что приводило иранцев в бешенство, а в прессе постоянно мелькали высказывания Картера о его «готовности применить военную силу» невзирая на последствия. Когда шах, наконец, покинул Соединенные Штаты, Картер даже написал, по выражению «Нью-Йорк Тайме», «необъяснимое» письмо сестре шаха, в котором просил уговорить шаха вернуться: «Сейчас мы предпочли бы, чтобы он прошел курс лечения у доктора Дебэйки в Горгасе, американском госпитале в Панаме, или в Хьюстоне, Техас» — поступок, равнозначный смертному приговору для заложников. «Мы были уверены, — вспоминал позднее Гамильтон Джордан, — что, если шах воспользуется своим правом вернуться в Соединенные Штаты, часть заложников будет убита. Мы получили на этот счет серьезные предупреждения».

Однако предстояло еще применить непосредственное воздействие, чтобы вызвать жертвенный гнев и положить конец стадии переворота групповой фантазии рождения заново. С точки зрения фантазии дело касалось не только дипломатии: в фантазии ужасная Ядовитая Плацента все еще душила нацию и перекрывала ей кислород. Журнал «Тайм» драматично передавал наши ощущения перед военной акцией против Ирана. На рисунке были показаны наши лица, залепленные плацентарными флагами, и пуповинные веревки, обвязанные поперек груди — трудно найти рисунок, более непосредственно изображающий наше переживание заново собственного рождения. Американские репортеры пытались объяснить озадаченным европейцам, которые не являлись частью групповой фантазии рождения, почему «редко бывает столько разговоров о войне, о ее неизбежности, необходимости и желательности». Сопровождаемый требованиями «заострить национальный шип» и «взять командование» с тем, чтобы Америка достигла «света в конце туннеля… готовая родиться», после большой «экономической» речи, в которой объявлялось о «потребности в страдании и дисциплине», и поддержанный общественным мнением — теперь опросы-показывали, что большинство американцев одобряет вторжение, даже если заложники при этом будут убиты — Картер решился на «освободительный рейд». В том, что военный рейд ведет к смерти многих, если не большинства заложников, не сомневались ни Картер, ни Вэнс, ни советники, ни Пентагон. Однако «жертва ради национальной чести» в конце концов была признана необходимой: следовало разбить ядовитого звероподобного врага и прекратить родовой переворот. Как сказал Бжезинский на заседании Национального совета безопасности 11 апреля, где было вынесено решение об оккупации, Америка должна «вскрыть нарыв», положив тем самым конец заражению, осквернению национального тела.

Однако «возрождению американской воли» не суждено было завершиться в тот апрельский день — военная акция «провалилась». Не были принесены в жертву ни иранцы, ни заложники, не был разгромлен чудовищный враг. Вместо этого лишь наши унижение и разгром и оставшиеся в песках Ирана восемь мертвых американцев. Картер взял на себя всю ответственность за отвод отряда особого назначения и отказ от использования альтернативного плана продолжения штурма с участием сотен самолетов и кораблей. Сила характера Картера, проявившаяся в решении избежать риска масштабной войны, снова была расценена его критиками как «слабость». Как сказал позднее Ричард Никсон, который часто выбалтывает не подлежащие огласке чувства нации: «Одной из крупнейших ошибок, допущенных президентом Картером, явилось то, что его главной и, как мне кажется, фактически единственной заботой… были жизнь и безопасность заложников». Эту «слабость» Картеру не простили. Теперь у всех было ощущение, что у Америки «кость в горле», что она «задыхается» от собственного «бессилия». Национального возрождения следовало достичь иным путем: через очистительную жертвенную смерть самого лидера.

Групповую скверну всегда можно смыть, до смерти забив камнями старого бессильного лидера, что и происходило в архаических обществах, где существовал ритуал принесения в жертву божественного короля. Выборы в 1980 г., где Америка уготовила Картеру поражение, прошли в атмосфере, полной неприкрытых желаний смерти. Карикатуры постоянно изображали, как он гибнет или как его убивают. В августе ровно через 17 лет после убийства президента Кеннеди — 70 миллионов американцев уткнулись в телевизоры, чтобы узнать, «Кто выстрелил в Дж. Р.?»

Что касается мотивов ритуального принесения Картера в жертву Америкой, то они совершенно ясны. В «борьбе между гневом [на Картера] и страхом [перед Рейганом]… гнев победил с огромным перевесом», — говорил один репортер. «Выборов не было. Была лишь гора Святой Елены, сыплющая на политический ландшафт горячий пепел». Фантазийный анализ статьи о поражении Картера, которую дали после выборов в «Тайме», похож на донесение испанского священника, с ужасом наблюдавшего кровавые жертвоприношения ацтеков: «дикий… сердитый… похоронили… топор… триумф… убит… счастливее… мясо… красный… слезы… агония… рана… ад». Джимми Картер отказался смыть нашу скверну, пожертвовав американцами, поэтому в жертву пришлось принести его самого. Ошибка его заключалась в том, что он не признал первичного источника скверны в нас самих. Как сказал Том Вольф:

«Народ ждал от Картера, чтобы тот пришел и сказал: «Вы прекрасно знаете, чем занимались до сих пор, и я тоже это знаю, так что не будем друг друга обманывать. Вы все лгали своим женам и мужьям… Вы позволяли обществу тонуть в трясине упадничества и коррупции, вы поощряли разврат и порнографию. И не секрет, что нам пора уже что-то делать с этой помойной ямой безнравственности».

Свою статью Вольф озаглавил «Бросим боевой клич». Человеком, откликнувшимся на этот боевой призыв к пресечению распада и дальнейшего осквернения безнравственной Америки, стал Рональд Рейган, который уже несколько десятков лет проповедовал именно эту тему. Его выступление после зачисления в список кандидатов не позволяло сомневаться, что он осознает свою фантазийную роль в фетальной * драме национальной дезинтеграции и возрождения путем жертвоприношения, связанного с насилием:

«Разрушить… дезинтегрирующий… ослабший… бедствие… жертва… разрушить… возрождение… разъедаемый… опустошаемый… обновить… обновить… жертва… течет мощным потоком… ущерб… вредить… нацию тошнит… разрушить… замораживать… истощение… разрушение… слабость… бедствия… слабость… война… война… война… кипеть…»

За избранием Рейгана последовал двухмесячный неопределенный «промежуточный период», когда, как и в архаические времена, старого лидера оплакивали, а новый лидер принимал плацентарные атрибуты, и время обновлялось снова. Наконец, в январе 1981 г. Рейган вступил в должность, что сопровождалось взрывом символики рождения заново. Его инаугурацию, совпавшую с возвращением заложников, нация приветствовала миллионами плацентарных флагов и желтыми пуповинными лентами – и то, и другое – символы восстановленных уз с новым лидером и с заложниками, вернувшимися к жизни после того, как им желали смерти.

Бесстрастные обычно телеобозреватели наперебой воспевали национальное возрождение: «После 20 лет пессимизма, после убийств, Вьетнама и Уотергейта с наших плеч наконец свалилась тяжесть. Это возродившаяся Америка, Америка, которой открыты все пути!» «Это было похоже на свадьбу, где рождение ребенка у подружки невесты отодвинуло жениха на задний план». «Это похоже на вынашивание ребенка… на новое рождение». Чтобы поприветствовать заложников, на улицы выходит процессия, которая «местами состоит в ширину из десяти человек, а в длину растянулась на 17 миль — эти люди кричат «ура», смеются, плачут, размахивают флагами и, конечно же, желтыми лентами». Желтые ленты оказались таким мощным символом пуповины, что десятки миллионов таких лент были развешаны на деревьях и шестах по всей Америке — точь-в-точь как аборигены подвешивали на дерево саму пуповину. И как примитивные племена ритуально сжигали пуповины новорожденных, так и американские радиостанции призвали присылать желтые ленты в специальный почтовый ящик во Флориде, чтобы потом сжечь их все вместе в особом ритуале в честь родившихся снова заложников.

Рональда Рейгана на карикатурах рисовали гордым отцом, раздающим сигары по случаю рождения новых младенцев, плацентарным воздушным шаром с желтыми пуповинными лентами, который сверкает над Белым домом, и благодетелем, который всех кормит. «Нью-Йорк Таймс» объявил его «первым президентом за многие годы, в котором… так и светятся обаяние, благопристойность — и профессионализм», а по выражению «Вашингтон Пост», «весь Вашингтон и большая часть Америки будто заключены в пузырь эйфории, выдутый Рональдом Рейганом…»

Однако психоисторику вся эта эйфория показалась бы скорее маниакальным приступом, чем радостью. Картер на самом деле не умер, заложники не погибли, никто за исключением восьми быстро забытых солдат — не погиб жертвенной смертью, так что Ядовитая Плацента по-прежнему бушевала неподалеку, жаждая крови священной жертвы.

Хотя «медовый месяц» других президентов обычно характеризовался низким уровнем гнева в фантазийном языке, в данном случае проницательным наблюдателям вскоре стало заметно, что, «несмотря на добродушное подшучивание над президентом на пресс-конференциях и несмотря на одобрение общественности, в стране слышится подлое и гадкое шипение, люди стали огрызаться друг на друга, не скрывая своей злобы». Рейган порекомендовал своим сотрудникам проявить в урезании бюджета «скаредность ростовщика», в прессе повсюду замелькали заголовки «Урезать, сократить, отсечь», а на карикатурах стало популярно рисовать человека, разрубаемого пополам топором или мечом, причем в таком виде мог изображаться кто угодно — от служащих правительства до младенцев и стариков. Несмотря на то, что федеральных правительственных служащих было теперь было на 100 тысяч меньше, чем десять лет назад, Вашингтон представляли раздувшейся Ядовитой Плацентой, которая душит народ своими щупальцами. Поэтому в куски надо было изрубить само правительство, и не важно, что результаты были бы «жестоки, бесчеловечны и несправедливы» или, как сказали об урезании члены конгресса: «Сердце разрывается. Мы годами трудились над этими программами, и они работают. Теперь же все это идет насмарку». Очищения Америки от скверны путем жертвенной смерти пока еще не произошло. Поэтому само правительство должно было совершить акт самокастрации, магический жест, который вернул бы плодородие оскверненной земле – совсем как жрецы Кибелы, которые прибегали к самокастрации, чтобы унять ярость богини. Садистские фильмы ужасов теперь расценивались как «свежая волна», поскольку там были кровавые сцены «отрезания, обрубания, отсекания», аналогичные карикатурам насчет рейгановского бюджета. Лига против диффамации сообщила об утроившемся по сравнению с предыдущим годом количестве антисемитских инцидентов, ЦРУ «словно спустили с цепи», а в пятилетнем бюджетном плане Рейгана выделялось свыше одного триллиона долларов дополнительно на страшное новое оружие и свыше четверти миллиона на увеличение личного состава армии — показатель милитаристского подъема, который был «втрое сильнее, чем во время Вьетнамской войны». Плацентарный зверь был еще настолько близко, что Рейган, выступая перед американцами, сказал, что его главная задача — «сдержать злую силу, грозящую затмить свет, к которому мы стремимся 6 тысяч лет».

Национальные журналы совершенно открыто сообщали о неуклонном росте не нашедшего разрядки гнева американцев. По словам «Харперс», «на нас снова напала лихорадка войны… последние события дают понять, что в Америке копится эмоциональная сила, благодаря которой мы думаем сейчас о войне так, как не стали бы думать еще год назад».

Очистительной жертвенной кульминации фетальной драмы, казалось, не достичь. В марте 1980 г. в Америке стала развиваться новая групповая фантазия: раз Рейган не способен обеспечить необходимое очистительное насилие, то его тоже следует принести в жертву! Возможно, мученическая кровь сможет оплодотворить и очистить оскверненную нацию. В последние недели марта прессу словно прорвало в какой-то оргии: обложки запестрели намеками на то, что Рейгана надо застрелить, — от угрожающих дул револьверов на обложках «Тайме» и «Ньюсуик» до могил перед зданием конгресса на обложке «Нью Репаблик». Обложка «Ю-Эс Ньюс» той же недели изображала, как там было сказано, «сердитых, фрустрированных» американцев под заголовком «60 миллиардов федеральных расходов для Рейгана следующая мишень», в котором таким образом были искусно скомбинированы послание «в расход Рейгана» и не менее четко выраженное поручение «Рейган — следующая мишень». Со страниц прессы хлынул такой поток образов, намекающих, что Рейгана необходимо застрелить на этой же неделе, что на собрании комиссии по рейгановской фантазии в нашем Институте психоистории мы не на шутку тревожились по поводу всех этих обложек и статей с бесконечными «застрелить… убить… умереть» — нам казалось, что вскоре они приведут к покушению.

Когда психотический бандит оттянул курок и выстрелил в президента, команду к этому дали газетные стенды. Поскольку несколькими месяцами раньше Хинкли, будучи при оружии, находился в том же городе, что и президент Картер, но не стрелял, весьма вероятно, что теперь он оттянул курок в качестве уполномоченного национальной групповой фантазией. Менее устойчивые личности часто выполняют в истории роль чувствительных рецепторов, воспринимающих скрытые послания. Например, Александр Хэйг, самая неустойчивая личность в команде Рейгана, скорее всего, тоже уловил послание о выстреле, поскольку начал говорить о порядке, в котором надо было следовать за президентом, за несколько дней до покушения, как будто чувствовал приближение события. Реакция страны тоже как будто отражала неосознанное участие людей в покушении. В нескольких газетах сообщалось, что кое-где дети в классах принимались аплодировать, услышав новость о выстреле.

После покушения имя Хинкли исчезло из прессы. Редактор одной газеты недоумевал: «Почему Рейган не сердится? Почему никто из нас не сердится?» Действительно, никто не возмущался по поводу выстрела, никто, включая Рейгана и его жену, не настаивал на проверках оружия, потому что все знали — выстрел был необходим. Разве американцы в течение нескольких месяцев не говорили друг другу со смехом, что Рейган умрет до оставления должности (вроде бы потому, что так было со всеми американскими президентами, избранными в год, кончающийся на ноль)? Разве не красовалось на бамперах многих машин «Переизберем Буша в 1984 г.» с самого избрания Рейгана? Как следовало застрелить Кеннеди через год после Кубинского ракетного кризиса, с помощью которого так и не удалось по-настоящему смыть национальные скверну и гнев, так и Рейгана надлежало застрелить через год после неудачной попытки очистить нацию посредством Иранского «кризиса». Конечно, разница заключалась в том, что Кеннеди погиб, а Рейган остался жив. Долгожданное рождение вновь опять не удалось — и через неделю после выстрела на обложке «Тайм» появился заголовок, выражающий наши чувства в одном слове: «Неудача».

Полный политический цикл состоит из четырех стадий, аналогичных стадиям фетальной жизни («фетальный» то же самое, что эмбриональный). Эти четыре фетальные стадии (ФС) Ллойд де Моз обозначил следующим образом:

ФС1 — СИЛА. В первый год руководства нового лидера фантазийный язык средств массовой информации и телесные образы на карикатурах исполнены групповых фантазий о великой силе нации и о величии лидера, беспощадного, если дело касается защиты группы, и необходимого группе в качестве источника жизненной силы. Согласно моим данным, лидер рассматривается в первую очередь не как идеализированный родитель, объект любви или фигура, олицетворяющая суперэго, как принимает большинство политических теорий. Он скорее «вместилище», в которое группа опорожняет свои изменчивые чувства, ожидая, что лидер эти чувства поддержит и спустит посредством действий, ориентированных больше не на действительность, а на фантазию. Иными словами, не столь уж важно, чтобы лидер руководил, любил или дисциплинировал группу — главное, чтобы он был эмоционально доступен и был готов удовлетворить развивающиеся фантазийные потребности группы. На этой «сильной» стадии группа чувствует себя в безопасности в «сильном» чревном окружении, поэтому любые имеющие место внешние неполадки не рассматриваются как угроза настолько серьезная, чтобы надо было прибегать к насильственной реакции.

ФС2 — ТРЕЩИНА. Обожествление лидера подходит к концу, и начинается поиск козла отпущения, чтобы отвести от лидера враждебность. Появляется ощущение, будто групповые границы дают «трещину», преобладают образы утечки воды и рушащихся стен. Лидера считают слабым и неспособным контролировать события. Все громче слышатся жалобы на тесноту, голод и духоту, все чаще выражается тревога перед неминуемым крахом и врагами, которые становятся все опаснее. Эта стадия тоже длится около года.

ФС3 — КОЛЛАПС. На этой стадии группа испытывает чрезвычайно сильную тревогу по поводу краха собственного образа и растущий гнев в адрес лидера, который кажется бессильным прекратить осквернение групповых чувств и голод, не может очистить группу от грехов. В средствах массовой информации распространяются групповые фантазии удушья, падения, брошенности, распада, смерти и взрыва — ожидается, что лидер и определенные группы-делегаты выразят эти чувства, а затем предпримут действия по снятию напряжения. По мере того как группа пытается спроецировать собственный гнев вовне и как-то объяснить внутреннее чувство сумятицы и неразберихи, плодятся свободно плавающие параноидные фантазии насчет безымянного ядовитого врага. Стадия «коллапса» наступает лишь после поиска способа «унизить другого» — врага, который в момент «группового психотического инсайта» опознается как конкретный источник несчастий группы. Поскольку этот поиск врага, который действовал бы согласованно с группой, требует времени, третья стадия может продолжаться от нескольких месяцев до двух лет.

ФС4 — ПЕРЕВОРОТ. «Групповой психотический инсайт», который определяет иллюзорного отравителя группы, может принять одну из нескольких форм:

1. Цареубийственное решение. Если лидер склонен к самоуничтожению или ему не удается найти внешнего врага, лидера самого определят как врага, и произойдет убийство божественного короля под руководством нового героя, который очистит оскверненную групповую атмосферу посредством жертвоприношения. Такой цареубийственный ритуал может осуществиться посредством покушения, революции, импичмента или даже резкого изменения в распределении голосов при переизбрании.

2. Военное решение. Если найден внешний враг, действующий координированно с группой, то есть унижающий ее, группа впадает в похожее на транс состояние садомазохистского упоения по отношению к врагу, чья беспросветно злая сущность оправдывает любой гнев и облагораживает любое жертвоприношение. Поскольку гнев группы теперь отведен от лидера на врага, популярность лидера ощутимо возрастает. Однако такое состояние долго поддерживать трудно, ведь военные действия против врага под руководством героического ныне лидера кажутся императивом — необходимо уничтожить ненавистного «врага», выйти из стадии переворота, очиститься от скверны и осуществить свое рождение заново, после чего к группе вернутся сила и жизнеспособность.

3. Суицидальное решение. Суицидальные индивиды часто решают проблему внутренней двойственности благодаря фантазии «скрытого палача», помогающего им в суицидальной попытке убить плохую, оскверненную часть личности, после чего хорошую, очищенную часть можно любить снова. Аналогичным образом нация может спровоцировать к нападению на себя другую нацию или оставить себя без обороны и без союзников, если суицидальная групповая фантазия предписывает «выжечь» плохую часть нации ради ее очищения и «возрождения национального духа».

Для более полного понимания теории Ллойда де Моза рекомендуется к прочтению отрывок из той же книги де Моза «Психоистория» — о социальных психозах, которые возникают в коллективном бессознательном перед началом войн. Для того, чтобы вникнуть в методологию психоистории, полезно также ознакомиться с текстом о циклах групповой фантазии в американской истории.

www.chaskor.ru